А нам от той зимы не отогреться

Статистика

  • Записей (415)
  • Комментариев (56)
07.10.2010

Я принадлежу к поколению людей, родившихся через два с лишним десятилетия после окончания войны.

О блокаде Ленинграда написано и сказано уже так много, что, кажется, едва ли возможно добавить что-то еще. И все равно: для каждого, кто пережил то страшное время, была своя война. И своя блокада. И каждый из них может добавить еще один штрих к общей картине мужества и горя, стойкости и скорби, выпавших на долю ленинградцев.

Психологи говорят, что, к сожалению, самые яркие детские воспоминания редко бывают счастливыми. Дети, выросшие в благополучной обстановке, в нормальных – по классическим меркам – семьях, без особых потрясений и катастроф, помнят себя с более позднего возраста и менее отчетливо, чем те, кому пришлось пройти через серьезные испытания.

Наверное, потому, что состояние благополучия и счастья для человека так естественно, что о нем просто не задумываешься и его не фиксируешь. Те, кто детьми пережил блокаду, помнят себя и все, что происходило вокруг, так отчетливо и ясно, будто это происходило вчера.

 

Анна ВАРЕНБЕРГ

 

ГОТОВЫ К ВОЙНЕ?

Не верно, что сейчас от той зимы

Остались лишь могильные холмы.

Она жива, пока живые – мы.

И двадцать лет, и сорок лет

пройдет –

А нам от той зимы не отогреться.

Нас от нее ничто не оторвет.

Мы с нею слиты памятью и

сердцем…

Эти стихи принадлежат поэту-блокаднику Юрию Воронову. И очень точно передают это вот ощущение: вечная зима блокады неотделима от людей, которые прошли через тот ледяной ад.

Рассказы о блокаде я слышала всегда. И это не удивительно для петербурженки в пятом поколении, выросшей в семье, где мать, тетя и бабушка – непосредственные участники одной из самых страшных трагедий нашего города.

Матери и тете моим в 41-м году исполнилось по 11 лет. Но вообщето война для них началась на два года раньше – в 39-м, когда дети-школьники уже выступали в военных госпиталях перед ранеными во время финской кампании. То есть, даже не в свои одиннадцать, а еще в девять лет они видели, лицом к лицу, умирающих обмороженных солдат с черными лицами и ампутированными пальцами и ступнями, совсем молодых ребят.

«Учительница говорила нам перед каждым выступлением: «Что бы вы ни увидели, как бы ни было страшно – не смейте плакать перед ранеными! Вы должны дарить им надежду и праздник, а ваши слезы и жалость им не нужны…» – рассказывает моя тетя, Инна Александровна Кузнецова.

– Так что мы были готовы к войне, в 39-м тоже были затемнения и другие атрибуты совсем не мирного времени.

Наверное, поэтому, когда грянуло 22 июня, мы поначалу даже не слишком испугались. Все думали, что скоро все закончится, и, конечно же, нашей победой, и уж точно, нас, обычных мирных жителей, все это не коснется.

Хотя… мы были тогда в пионерском лагере под Лугой, нас тут же отправили в Ленинград, и я помню, как встревожены были воспитатели. Некоторые не могли сдержать слез. Видимо, они понимали больше, чем мы…

Уже в сентябре ввели продовольственные карточки, хотя поначалу продуктов хватало. Как мы потом жалели, что отоваривали не все карточки…»

…Когда в 90-х карточки ввели снова – только их называли теперь талонами – я отоваривала их все. Даже на водку и сигареты, хотя в семье никто не курил и не пил. Я помнила – по тем блокадным рассказам – что все это запросто может пригодиться. И стать несравнимо дороже «денежного эквивалента». Это  был какой-то странный, не личный, а генетический опыт, память предшествующего поколения.

***

Летом 1941 года на Ленинград шла группа армий «Север», общей численностью 500 тысяч человек, под командованием генерал-фельдмаршала фон Лееба. Леебу поручалось уничтожить части Красной армии, расположенные в Прибалтике, развить наступление, захватить все военно-морские базы на Балтийском море и к 21 июля овладеть Ленинградом. 9 июля был занят Псков.

10 июля немецкие танки прорвали фронт и пошли на Лугу. До Ленинграда оставалось 180 километров. 21 августа немцы заняли станцию Чудово, перерезали Октябрьскую железную дорогу и через 8 дней овладели Тосно. 30 августа пал крупный железнодорожный узел Мга. Последняя железная дорога, соединяющая Ленинград со страной, оказалась в руках немцев. 8 сентября 1941 года гитлеровцы захватили у истока Невы город Шлиссельбург, окружив Ленинград с суши. Началась 871-дневная блокада Ленинграда.

«Ближе к середине осени начались очереди… – продолжает рассказ Инна Александровна. – Занимать очередь в булочную приходилось еще с вечера.

Но тогда самым страшным были почти непрерывные бомбежки и артобстрелы. В нашем доме была аптека, и в парадной ставили раскладушки, кровати, кидали матрасы, на которые клали раненых во время обстрелов, там же, как могли, оказывали первую помощь. А ведь Петроградка считалась тихим местом, чуть ли не тылом… Тогда же, по осени, мы, школьницы, помогали собирать малышей из первых-вторых классов нашей школы для отправки в эвакуацию…»

 

ГОРОД, СТАВШИЙ МОРГОМ

На момент установления блокады в городе находилось 2 миллиона 544 тысячи человек, в том числе около 400 тысяч детей. Кроме того, в пригородных районах, то есть тоже в кольце блокады, осталось 343 тысячи человек.

В сентябре, когда начались систематические бомбардировки, обстрелы и пожары, многие хотели выехать, но пути уже были отрезаны.

Горожане начали готовиться к осаде: люди бросились изымать средства из сберкасс, за несколько часов был выбран весь денежный запас по городу. У всех магазинов выстроились огромные очереди. На самом деле, в осаду мало кто верил, но по старой привычке запасались сахаром, мукой, мылом, солью. Даже по официальным данным, спрос на эти продукты в некоторых районах превышал 500 процентов.

Вечером 8 сентября, в 18 часов 55 минут, на Ленинград обрушился невиданный ранее по ударной мощи налет вражеской авиации. Только за один заход бомбардировщиков на город было сброшено 6327 зажигательных бомб. Черные клубы дыма от 178 пожаров потянулись к небу.

От немецкой бомбежки загорелись Бадаевские склады.

Ущерб складам был нанесен незначительный, но сам факт породил легенду, согласно которой, при пожаре сгорели «стратегические запасы продовольствия», что и стало причиной последующего страшного голода.

На самом деле, во время этого пожара были уничтожены трехсуточный запас сахара и примерно полуторасуточный запас муки – то есть текущие запасы.

По ведомости состояния товарных запасов, на Бадаевских складах тогда были лишь «соль, помидоры соленые технические, слива маринованная техническая, яблочная кожура, мыло семейное, сахарный песок, печенье, конфеты, желуди».

Продуктов, исходя из распределительных норм сентября и численности населения, хватило бы городу всего на день-два.

Никакого серьезного запаса в Ленинграде в принципе не существовало – город жил на привозных продуктах, питаясь «с колес».

В конце июля 1941 года в наличии был примерно недельный запас продуктов.

В первые дни блокады при довольно скудных нормах ежесуточно в городе расходовалось 2100 тонн муки.

Годовой запас муки составил бы более 700 тысяч тонн, и условий для ее хранения не было.

«Дальше становилось все хуже и хуже, – продолжает Инна Александровна. – Нас добивал дикий холод, дров уже не было, стены заиндевели изнутри… Мы перебрались из своей квартиры к маминой сестре – тете Лиле, жили в коммуналке. В соседней комнате жила семья – мать, отец и маленькая девочка.

Мужчина умер в начале зимы, а у его жены не было сил стащить его с кровати и отвезти к кинотеатру «Великан», где сбрасывали трупы в огромные общие рвы-могилы. Он так и остался лежать в комнате, а она, видимо, обезумевшая от всего происходящего, заперла дверь и ушла. Забыв о маленькой дочери, запертой вместе с мертвым отцом.

И вот мы слышали, как эта девочка, у которой уже не было сил плакать, тихонько скулила под дверью и все просила: «Дайте хлебца… с конфеточку…» Мы с трудом просовывали ей под дверь блюдечко с кипятком, в котором размачивали хлеб, и она ела, как собачонка, не вставая с пола. Так продолжалось три дня. Потом ее мать вернулась, привела с собой рабочих с завода, на котором трудился ее муж. Они вынесли его, забрали с собой ту девочку и ушли. Больше мы никого из них никогда не видели…»

С 13 ноября 1941 года норма выдачи хлеба населению была снижена. Теперь рабочие и инженернотехнические работники получали по 300 граммов хлеба, все остальные – по 150. 20 ноября и этот скудный паек пришлось урезать. Население стало получать самую низкую норму за все время блокады – 250 граммов на рабочую карточку и 125 граммов – на все остальные. В Ленинграде начался голод.

Эта цифра – 125 блокадных грамм – навсегда останется одним из символов блокады, хотя эти нормы просуществовали чуть более месяца. 125 граммов хлеба в сутки для иждивенцев были введены 20 ноября 1941-го, а заменены более высокими уже 25 декабря. Однако для жителей осажденного города это была катастрофа – у большинства из них, не привыкших делать какие-то серьезные запасы, ничего, кроме этого кусочка хлеба вперемежку с отрубями и жмыхом, не было. Но даже эти граммы удавалось получить не всегда.

«Нас спасало то, что в доме нашлось настоящее сокровище – столярный клей и мешок высушенных апельсиновых корок. То и другое мы варили, еще лавровый лист кидали туда, и получался такой суп, правда, с отвратительным запахом, но все-таки он был горячим! Только для этого нужна была вода… Брали из проруби, возили с Невы на Гисляровский проспект. Однажды шли за водой, а мимо проезжал грузовик, набитый трупами.

И так случилось, что водитель не справился с управлением, грузовик этот перевернулся, и трупы посыпались прямо на нас. А выбраться из-под них едва сил хватило, мы же истощенные были…

Одно время я еще в подвале воду брала, там был кран, и вода текла тоненькой струйкой. Пока ведро наберется, ждать приходилось очень долго. И вот, как-то меня не заметили и закрыли снаружи дверь в этот подвал. Я решила, что это конец… Уже темно было, дикий холод, когда еще кто-нибудь придет?! И, кроме меня, в подвале этом только мертвые тела – туда покойников относили, которых подбирали на улицах. Хорошо, что за ними через несколько часов приехала машина, и я смогла выйти. Как добралась с ведром до дома – не помню. Хотя у меня на груди был конверт с адресом, мы все носили такие конверты, чтобы, если упадешь на улице, тебя опознали. Наверное, благодаря этому конверту, мне и помогли попасть домой, сама бы я уже не дошла.

И как умер наш дядя Петя, мамин брат, не помню тоже. Он работал на Печатном дворе, и, когда там начался пожар, помогал тушить. Промок насквозь, конечно. Домой пришел – и слег. Есть уже не мог, и хлеб свой нам отдавал. Потом, ночью, мы с сестрой спали, а он начал жутко хрипеть, и мама поняла, что он умирает. Нас не стала будить, сама как-то замотала его в одеяло, а утром сказала нам, что, как бы это ни было трудно, но последнюю дань умершему нужно отдать. И мы на саночках, вдвоем – у мамы уже не было сил – везли дядю Петю к тому самому рву у кинотеатра «Великан».

Когда туда добрались, отвязать его не смогли, и вот так вместе с саночками и спустили в этот ров…»

 

ПУТЬ ЧЕРЕЗ ЛАДОГУ

Строки из писем, изъятых военной цензурой (из архивных документов управления ФСБ по С.-Петербургу и области [материалы Управления

НКВД по Ленинградской области]):

«…Наш любимый Ленинград превратился в свалку грязи и покойников. Трамваи давно не ходят, света нет, топлива нет, вода замерзла, уборные не работают.

Самое главное – мучает голод».

«…Мы превратились в стаю голодных зверей. Идешь по улице, встречаешь людей, которые шатаются, как пьяные, падают и умирают. Мы уже привыкли к таким картинам и не обращаем внимания, потому что сегодня они умерли, а завтра я».

«…Ленинград стал моргом, улицы стали проспектами мертвых. В каждом доме в подвале склад мертвецов. По улицам вереницы покойников».

«Ближе к весне мама пошла на работу – она в военной комендатуре, на Садовой, служила бухгалтером, выдавала зарплату вольнонаемным – и не вернулась. Мы бросились искать ее, дошли до комендатуры, спрашивали у кого только могли… Никто ничего толком сказать не мог, конечно. Только один военный к нам подошел и говорит: «Да ладно вам, девчонки, не ревите, найдется ваша мамка!»

Хотя мы и не думали реветь, разучились давно… А он продолжает: «Вот вчера одну женщину с улицы принесли…» Мы сразу: «Какую женщину?! Как она выглядела? Как была одета? Где она?!» По его описанию получалось, что это мама… Ее отправили в санчасть при госпитале, там мы ее и нашли – живую. И там же встретили старого папиного друга, дядю Володю. Он какой-то ответственный пост занимал, как оказалось. Он-то нам и сказал, что поможет с эвакуацией, только чтобы мы бегом домой сбегали, взяли документы, вещи какие-нибудь…

А легко сказать – «сбегали», с Садовой на Гисляровский проспект, через Кировский мост… Ну, мы, конечно, бросились туда, с нами еще жили мамины сестры – тетя Лиля, тетя Катя и братишка наш двоюродный, Виктор. Их ведь тоже надо было забрать с собой, мы даже не думали, что сами уедем, а они останутся…

Только, когда дошли туда, Витька нам сказал, что его мама, наша тетя Катя, уже умерла в этот день.

Так что в эвакуацию нас отправили впятером, сначала на грузовике, накрытом только брезентом, с опущенными бортами, через Ладожское озеро. Почему с опущенными бортами? Чтобы, если начнется обстрел, люди могли успеть выскочить на лед… До другого берега далеко не каждая машина доходила, и мы видели, как те, что пошли ко дну, светят оттуда, из-под воды, непогасшими фарами…

Ехали долго, часов семь. Я пристроилась, как оказалось, на бачке с бензином. Бачок протекал, и скоро я почувствовала, как ужасно жжет ноги.

Но я молчала, даже пикнуть лишний раз боялась!

Помню, что прямо к берегу Ладоги были проложены рельсы, и на них стояли товарные вагоны. Только как в вагон-то попасть? Они же закрыты…

И опять повезло. Иду и чувствую какой-то брусок под ногой, я этот брусок пнула раз, другой, а потом сообразила посмотреть, что это такое.

Оказалось – сокровище, целая пачка табака! Ну, мы к вагону, какому-то военному отдали эту пачку, он нас с другой стороны вагона обвел, открыл дверь… Нас с Кирой и Витьку за шиворот, как котят, туда покидал, и маму и тетю Лилю даже вместе с саночками, и пожитки наши… Так и поехали дальше, до Иванова.

И вот только когда туда уже добрались, я потеряла сознание. Боль была адская, невозможная – из-за того бензина вся кожа на ногах оказалась буквально сожжена.

Нас тут же отправили в госпиталь, на розвальнях, запряженных лошадьми, но до госпиталя добирались опять не все. Потому что местные жители приносили горячую кашу в котелках, много, старались накормить эвакуированных, и изголодавшиеся люди набрасывались на эту еду… и умирали жутко, от заворота кишок. А нам мама запрещала есть сразу…

Как только мы начали понемногу вставать, нас всех разместили в местной школе, как в общежитии.

Самая страшная мысль была – только бы не разлучили со своими! Главное было – во что бы то ни стало держаться вместе.

Вот так, вместе, мы постепенно доехали до Бугульмы, вернее, до деревни «Рассвет» Усинского сельсовета. Нас туда определили в эвакуацию, потому что там уже жила жена папиного брата (и она же – сестра нашей мамы), тетя Маруся, с тремя детьми.

Два года, с весны 42-го по весну 44-го, мы там прожили. В 43-м вернулся отец. Он с первых дней войны ушел добровольцем на фронт, служил сапером, был тяжело ранен, и после госпиталя приехал к нам.

Но папа прожил недолго. Один за другим умерли и он, и тетя Маруся. Две могилы там, под Бугульмой, остались у нас… Виктору исполнилось восемнадцать, и теперь уже он ушел на фронт.

В Ленинград мы вернулись ровно за год до Победы – 9 мая 1944 года. Мама пошла работать на стройку, и мы с ней вместе, хотя нас не хотели брать – мы казались слишком слабыми.

У нас не осталось никаких документов на квартиру, где мы жили раньше, и туда уже поселили других людей, дома которых были разрушены во время бомбежек и обстрелов. Потом уже от стройки маме дали комнату… Тоже было тяжело, конечно. Но уже то, что хлеб есть, и бомбы не летят – было счастьем…»

 

ТОЧНЫХ ДАННЫХ НЕТ…

2 декабря 1942 года Ставка Верховного главнокомандующего утвердила план операции Волховского и Ленинградского фронтов, условно названный «Искра». Местом прорыва блокады был избран узкий выступ, разделявший войска фронтов.

Учитывая выгодную обстановку, сложившуюся к началу следующего года, Ставка приказала 12 января 1943 года перейти в наступление южнее Ладожского озера и прорвать блокаду Ленинграда.

12 января 1943 года в 9 часов 30 минут утреннюю тишину разорвал залп «катюш» – во всей полосе наступления началась артиллерийская подготовка. Как только она закончилась, на лед вышли тысячи солдат. К концу первого дня наступления войска закрепились на двух плацдармах на левом берегу Невы. К полудню 18 января в районе Рабочих поселков №5 и 1 произошла встреча двух фронтов. В ночь на 19 января 1943 года радио Ленинграда передало, что блокада прорвана.

18 января 1943 года ГКО принял решение о форсированном строительстве железнодорожной ветки, которая связала бы Ленинград со страной. За 18 дней строители проложили линию Шлиссельбург-Поляна протяженностью 33 километра и возвели переправу через Неву. Утром 7 февраля жители Ленинграда восторженно встретили первый железнодорожный состав, пришедший прямо с Большой земли. С февраля по декабрь 1943 года по вновь построенной железной дороге прошло 3104 поезда.

14 января 1944 года в 9 часов 35 минут по противнику открыли огонь тяжелые морские орудия из Кронштадта, с фортов и кораблей, а также многочисленная полевая артиллерия. Атака стрелковых частей 2-й армии началась в 10 часов 40 минут. К 27 января 1944 года войска Ленинградского и Волховского фронтов взломали оборону 18-й немецкой армии, разгромили ее основные силы и продвинулись на 60 километров в глубину. Видя реальную угрозу окружения, немцы отступили. С освобождением Пушкина, Гатчины и Чудово блокада Ленинграда была полностью снята.

Точных данных о том, сколько человек погибло в блокаду, до сих пор нет и, вероятно, никогда уже не будет. В документах советской стороны на Нюрнбергском процессе фигурировала цифра в 650 тысяч умерших. Эти данные основаны на примерном количестве захороненных на двух самых больших мемориальных кладбищах – Пискаревском и Серафимовском. Однако с первых же дней войны в Ленинград хлынул поток беженцев из западных районов страны. Сколько было беженцев и все ли они получили продуктовые карточки – не указывает ни одна сводка. Известно другое – во время эвакуации из блокадного Ленинграда по дороге в тыл от истощения и болезней умирал каждый четвертый.

Разные исследования последних лет позволили назвать цифру в 1 миллион 200 тысяч погибших в блокадном Ленинграде. Когда полностью была снята блокада, в Ленинграде осталось лишь 560 тысяч жителей.

 

С каждым днем в городе, одним из самых кошмарных символов которого стала блокада, остается все меньше людей, переживших ее ужасы. И в отличие от нас, готовых сорваться в депрессию всякий раз, когда бушует очередной кризис, они сохраняют ту прежнюю стойкость и волю. На которые у нас не хватает сил.

Хотя – хлеб есть, и бомбы не летят. Наверное, действительно, это и есть счастье.

 

Карта сайта | Версия для печати | © 2008 - 2017 Секретные материалы 20 века | Работает на mojoPortal | HTML 5 | CSS