Государь-прельститель. 1 часть

Статистика

  • Записей (415)
  • Комментариев (56)
01.10.2010

Не то мужчина, не то женщина, не то зверь, не то человек... «Таков и был сей властелин», – писал об Александре I Пушкин. «Сфинксом, не разгаданным до гроба» назвал его Петр Вяземский. Согласно легенде, сфинкс загадывал всем одну и ту же загадку, и никому не удавалось ее отгадать: «Кто утром ходит на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех?».. Наш северный сфинкс оставил загадку, пожалуй, посложнее. Вся его личность – сплошная тайна.

Михаил САФОНОВ

АГАМЕМНОН ЕВРОПЫ

 В cамом центре Дворцовой площади Санкт-Петербурга возвышается колонна. Как-то стыдливо ее называют у нас «памятником, coopyжeнным в честь Отечественной войны 1812 года». В действительности этот монумент воздвигнут в честь императора Александра I. Чтобы убедиться в этом, достаточно заглянуть в любой дореволюционный путеводитель по Петербургу, а еще проще – прочитать надпись на памятнике: «Александру I – благодарная Россия». Колонну увенчивает ангел, черты лица которого, по свидетельству создателя этого архитектурного шедевра Огюста Монферрана, воспроизводят черты лица Александра I. «Властитель слабый и лукавый, плешивый щеголь, враг труда, нечаянно пригретый славой, над нами царствовал тогда…»

Таким Александр I вошел в наше сознание буквально со школьной скамьи. Однако при всем глубочайшем уважении к памяти великого поэта, правда в этих словах лишь то, что, будучи лысым в конце жизни, Александр всегда щегольски одевался. Но не был он врагом труда. И уж никак не мог быть слабым властитель, одержавший верх в титанической борьбе с Наполеоном! А лукавый – это же значит умный! Слава Александра, которого называли «Агамемноном Европы», то есть царем царей, была вовсе не случайной. В династии Романовых Александр I занимает особое место.

Еще при жизни он стал почетным членом английского королевского Общества мнимоумерших. Однажды Александр настоял на том, чтобы утопленнику, казалось, уже отошедшему в мир иной, сделали искусственное дыхание и пустили кровь, и произошло чудо: «мертвец» воскрес. По этому случаю лондонское общество поднесло русскому царю медаль, на которой был изображен младенец, старающийся своим дыханием возжечь светильник. Надпись гласила: «Может быть, искра скрывается». Но уникальность и загадочность царя, конечно же, не только в его двусмысленных отношениях со смертью... Проследим эту удивительную жизнь с самого начала.

ПОРФИРОРОДНЫЙ ОТРОК

 12 декабря 1777 года в 10 часов 45 минут утра в Зимнем дворце родился мальчик. Отцом ребенка был наследник престола великий князь Павел Петрович. Матерью – немецкая принцесса София-Доротея-Луиза Вюртембергская, в православии Мария Федоровна. «Отроче порфирородно в царстве северном рожден», – откликнулся на это событие поэт Гавриил Державин. Восприемниками «порфирородного отрока» заочно стали император Священной Римской империи Иосиф II и король Пруссии Фридрих I.

В честь покровителя Санкт-Петербурга, святого князя Александра Ярославовича Невского, рожденного нарекли Александром. По словам одного из воспитателей Александра, ни к кому из смертных природа не была так щедра. В семье Александра называли «наш ангел». От отца он унаследовал плешь. От матери – высокий рост, красивое лицо, стройный стан. От бабки, Екатерины II, приобрел гибкость ума, умение обольщать собеседника, страсть к актерской игре, граничащую с двуличием. Пожалуй, в этом отношении он даже превзошел Екатерину.

«Будь человек с каменным сердцем, и тот не устоит против обращения государя, – писал Сперанский, – это сущий прельститель». Государственный секретарь, познавший на своей шкуре горечь низвержения с высоты могущества, знал, что говорил! Воистину, это был величайший актер, каких еще не знала придворная сцена. Не зря современники называли его «Северным Тальма»! Вряд ли этот «актерский феномен» можно объяснить одной наследственностью. Истоки александровского артистизма надо искать в той нездоровой семейной обстановке, в которой вырос «господин Александр», как называла Екатерина II своего обожаемого внука. Не успела Мария Федоровна разрешиться от бремени, как Екатерина взяла ребенка на руки и после того, как его обмыли, перенесла младенца в другую комнату, поместила в корзину, поставленную за ширмами на канапе. Вскоре младенца перевели в большую комнату на половину его матери.

Посреди залы на четырех столбах был установлен балдахин с занавесками, под которыми стояла железная кровать, окруженная балюстрадой высотой в локоть. Ее установили для того, чтобы помешать приближаться к постели ребенка многим людям одновременно. Чтобы не было духоты, запрещалось зажигать более двух свечей одновременно. Температура воздуха не превышала 14-15 градусов – ребенок должен был закаляться. Екатерина решительно потеряла голову от запоздало охвативших ее материнских эмоций. Родив троих детей, она так и не узнала счастья быть матерью: дочь, великая княжна Анна, умерла в млденчестве, сына, рожденного тайно и названного Алексеем Бобринским, хотя отцом его являлся Григорий Орлов, отдали на воспитание камердинеру Василию Шкурину. И вот теперь она стала бабушкой. И то, что так долго загонялось внутрь, теперь прорвалось и получило вполне свободное развитие. Как это должно было отразиться на родителях новорожденного – об этом Екатерина не думала. Родительские права Марии Федоровны и Павла Петровича в расчет не принимались.

«Дети ваши принадлежат вам, – писала Екатерина, – в то же же время они принадлежат мне, и принадлежат государству». Спустя полтора года в великокняжеской семье родился Константин, затем пять дочерей – Александра, Елена, Мария, Екатерина, Ольга. Потом еще два сына – Николай и Михаил. Всех, за исключением Михаила, появившегося на свет уже после смерти Екатерины, императрица забирала к себе на воспитание. Но самую горячую привязанность Екатерина питала, конечно же, к Александру. «Я от него без ума», – признавалась Екатерина своему постоянному корреспонденту Мельхиору Гримму. По словам императрицы, это был «удивительный мальчик», «прелестнейшая личность», «редкий образец красоты, доброты и смышлености». По случаю рождения Александра Екатерина подарила его родителям 100 тысяч рублей и пожаловала участок в пяти верстах от Царского Села – нынешний Павловск.

Екатерина сама сшила платье для маленького Александра, составила для внука «Бабушкину азбуку», писала сказки, сочиняла «Записки касательно российской истории», приготовила наставление о воспитании великих князей, руководила учением и назначала наставников. На окраине Павловска Екатерина выстроила сказочную Александрову дачу, воздвигла Храм роз без шипов, заложила в Пелле и построила в Царском роскошный дворец для внука. Таковы были «материнские заботы» бабушки Екатерины. Но одним лишь «материнским инстинктом» сложный треугольник отношений – Екатерина, Александр, Павел – не объяснить. Конечно же, без политики тут не обошлось. Екатерина боялась Павла как потенциального соперника.

Ей надо было, чтобы и Павел боялся ее. Рождение Александра создавало новую династическую ситуацию. В руках императрицы появился сильнейший козырь. Согласно петровскому закону о наследии престола, монарх мог не только определять наследство по своему выбору, но и определенному наследнику… Мрачный прецедент был уже создан; дело царевича Алексея не могло изгладиться из памяти. «Устав о наследии престола» обосновывал ссылками на Священное писание отрешение уже назначенного престолонаследника, «дабы дети и потомки не впали в такую злость... имея сию узду на себе». Теперь у Екатерины появился новый потенциальный наследник. Хрупкий младенец, мирно посапывающий в корзине, должен был стать мощным противовесом цесаревичу, сильнейшей моральной «уздой» для него. Императрица вела себя так, чтобы сын думал, что она в любой момент способна отрешить его от престола и передать трон внуку. Это должно было удерживать наследника от какого-либо неосторожного слова или действа. Отсюда то демонстративно выставляемое напоказ предпочтение, которое Екатерина постоянно оказывала Александру.

Возможно, она и ее ближайшее окружение намеренно муссировали подобные слухи, чтобы соответствующим образом воздействовать на Павла: попробуй в таких условиях поставить вопрос о своих нынешних правах – лишишься их и в будущем. А будешь сидеть смирно, может, когда-то придет и твой черед…

АМУР И ПСИХЕЯ

 28 сeнтябpя 1792 года в Петропавловской крепости прозвучали пять пушечных выстрелов, возвестивших о начале бракосочетания «Северного сфинкса». Четырнадцать с половиной тысяч гвардейцев под командованием Николая Салтыкова начали строиться перед Зимним дворцом и в прилегающих к Дворцовой площади улицах. Через два часа по дворец съехались члены Императорского совета, Правительствующего Сената, Святейшего Синода, чужестранные министры, дамы и кавалеры четырех классов. Здесь можно было видеть гордых шведов, покорных польских магнатов, татарских ханов, посланников Бухары, турецких пашей, греческих и молдавских депутатов, персидских софи, французских эмигрантов. В дворцовой церкви была отслужена литургия. В 12 часов 15 минут вновь заговорили пушки. На этот раз на бастионах Адмиралтейства.

21 выстрел возвестил начало церемонии. В это время из личных апартаментов Екатерины II в Большую церковь Зимнего дворца под звуки труб и гром литавр медленно двинулась в путь торжественная процессия. Впереди с жезлом в руках вышагивал действительный камергер Никита Петрович Панин. Сама Екатерина была в малой короне и императорской мантии, подбитой горностаем. Шлейф несли шесть камергеров, а конец его – старший камергер Обухов. За Екатериной – Павел с супругой, потом «высоконовобрачные», за ними брат жениха Константин с сестрами, дальше статс-дамы, камер-фрейлины, различные придворные чины. От личных комнат императрицы до придворной церкви рукой подать. Не случайно выбрали столь короткий маршрут: шестидесятилетняя Екатерина с трудом передвигала ноги. Так началось торжество бракосочетания российского великого князя Александра Павловича и баденской принцессы Луизы-Марии-Августы, теперь уже, после принятия православия, прозывающейся Елизаветой Алексеевной.

Она: «Черты лица невесты чрезвычайно тонки и правильны; греческий профиль, большие голубые глаза, правильное овальное очертание лица и волосы прелестнейшего белокурого цвета, стройный стан, врожденная грация... Казалось, что это не женщина, а нимфа». Он: «Высокий ростом, прекрасно сложенный, стройный, он отличался изяществом приемов, ловкостью движений, которая, однако, не вредила величию осанки. Голубые глаза его светились умом; частые вспышки нежного стыдливого румянца оживляли мраморную белизну его нежного, таинственного лица. Особенную прелесть его лицу придавала улыбка, имевшая в себе чарующую привлекательность».

«Это – Амур и Психея», – умиленно заметила Екатерина, часто увлекающаяся до слепоты, но на этот раз нисколько не погрешив против истины. Когда Александр сочетался браком с Елизаветой, большинство декабристов еще не родились. В тот торжественный день никому и в голову не могло прийти, что церемония бракосочетания – первое звено в цепи событий, которые приведут вначале к ситуации междуцарствия, а потом и к 14 декабря 1825 года. Будь в императорской семье наследник, восстания декабристов и всей последующей катастрофы могло бы не быть вовсе. Бонной Александра была англичанка Прасковья Ивановна Гесслер. Екатерина II как-то сказала своему кабинет-секретарю: «Если у него (Александра) родится сын и той же англичанкой... воспитан будет, то наследие престола Российского утверждено на сто лет».

ЛЮБИТ – НЕ ЛЮБИТ

 Прошел год, два, три... Положение дел всерьез стало беспокоить Екатерину. У фрейлины Варвары Головиной императрица пыталась узнать, действительно ли молодожены любят друг друга. В своих воспоминаниях Головина свидетельствовала: Александр любил Елизавету как сестру, но ей этого было не достаточно. «Прошедшую неделю, – писала Екатерина Гримму, – господин Александр смотрел комедию «Новичок в любви» и неистово аплодировал во всех местах, которые ему нравились, так что никто не сомневается, что он покажет более ловкости, чем тот, кого представляли. Надеюсь, что вы будете читать эту грамоту лет через восемь, когда речь будет идти о детях Александра». Действительно, «лет через восемь» заговорили о ребенке Елизаветы, но, увы, не Александра. Во дворце замечают все. От внимания екатерининских куртизанов не ускользнула та роль, которую в 1795 году стал играть при малом дворе польский князь Адам Чарторыйский.

«Князь Адам, – писала Головина, – выделяется своим серьезным лицом и выразительными глазами, это лицо, способное возбудить страсть». Князь Адам, «особенно поощренный дружбою великого князя и приближенный к вел. кн. Елизавете, не мог не смотреть на нее, не испытывая чувства, которые начала нравственности... должны были погасить в самом зародыше». Вскоре чувства князя Адама стали занимать всех. «Эта смесь кокетства, помыслов и заблуждений ставила... Елизавету в ужасное и затруднительное положение. Ей приходилось каждый вечер встречать в своем доме человека, по-видимому, любившего ее, это, казалось, поощрял великий князь, доставлявший ему случай видеть великую княгиню. Александр каждый день приводил к ужину Чарторыйского и находил способ оставить влюбленного князя наедине со своей женой». Поначалу это вызывало протест его суженой. Однажды вечером Головина застала Елизавету в цветнике в полном одиночестве.

«Я предпочитаю быть одной, – ответила Елизавета, – чем ужинать наедине с князем Чарторыйским. Великий князь заснул на диване, а я убежала к себе и вот предаюсь своим невеселым мыслям». Головина играла роль цербера при Елизавете и становилась помехой Александру. Он попытался поссорить жену с Головиной. В ответ муж Варвары Николаевны сделал представление Александру «о его поведении и о том вреде, который он делает для репутации своей жены». Это еще больше восстановило великого князя против Головиной. В обществе скоро поняли, что Александр не только не препятствует встречам Елизаветы и Чарторыйского, но, напротив, поощряет их… А ребенка все не было. Наконец, уже после смерти Екатерины, на свет появилась девочка. Недоброжелатели черноволосого и смуглого Чарторыйского немедленно обратили внимание подозрительного Павла на то, что ребенок – брюнет, тогда как родители девочки – голубоглазые блондины. Тогда Павел спросил статс-даму Шарлотту Ливен, случайно оказавшуюся тут, могут ли у родителей блондинов быть дети брюнеты? Статс-дама Ливен оказалась на высоте: «Ваше величество, – ответила она, – Бог всемогущ!»

Девочка вскоре умерла. Рождение второй дочери Александра, также скончавшейся в младенчестве, породило множество слухов: вновь под сомнение ставилось отцовство Александра Павловича. Когда Тимофей Бок направил Александру Записку с предложением конституционных реформ, в сопроводительном письме он поместил строки, глубоко уязвившие императора: «Ты, который никогда не узнал счастья быть отцом». Бока посадили. Но за что? За конституционные предложения в александровское время, как известно, не сажали. «Александр любил всех женщин на свете, – напишет позже Герцен, – кроме своей жены». По словам Чарторыйского, знавшего об интимной жизни царя больше, это было «платоническое кокетничанье: такого рода отношения особенно нравились Александру». Вообще «Александр и женщины» – это особая тема, естественным продолжением которой, по мнению некоторых историков, является другая: «Александр и мужчины»…

«НЕЖНЕЙШИЙ ВНУК…»

 Екатерина II страшно гордилась своим внуком. Она была убеждена в том, что «господин Александр» – всецело ее создание. Сохранилась переписка Александра и Константина с бабушкой. Из нее отлично видны различия характеров двух мальчиков. Прямодушный и грубоватый, весь в отца, Константин подписывался в письмах к бабке: «Я пребываю ваш, бабушка, покорнейший внук Константин». Александр заканчивал свои эпистолы так: «Я люблю Вас всем сердцем и душою. Целую ваши ручки и ножки. (Иногда прибавлялось «и маленький пальчик».) Ваш нежнейший внук Александр». То была высшая степень притворства! Действительно, Александр казался нежнейшим внуком. Однажды он задержал в углу одну из придворных дам и стал настойчиво просить ее сказать, на кого он похож. Она ответила, что у него черты лица матери. Мальчик возразил: «Я не это спрашиваю, мой нрав, мое обращение на кого похоже?» Дама ответила, что он больше похож на бабушку.

«А! – сказал он. – Это-то именно мне и хотелось узнать». Бросился на шею даме и стал целовать ее за то, что она ему сказала. Екатерина не могла предположить, что после ее смерти внук станет проявлять «до нескромности радость по поводу того, что ему не надо более слушаться старухи». Это было собственное выражение «господина Александра». Однажды Екатерина спросила Александра и Константина, «как они стали бы править государством, если бы им случилось быть на престоле?» Константин без обиняков заявил, что стал бы «так государствовать, как Петр Великий». Александр же сказал, что он «во всем бы стал подражать примерам государыни и последовал премудрым ее правилам». Державная бабушка была очарована Александром.

Она не могла знать, что примерно в то же время внук признался Чарторыйскому, что совершенно не разделяет воззрений и принципов правительства и двора, что он далеко не оправдывает политики и поведения своей бабки и порицает ее принципы. Даже четыре десятилетия спустя Чарторыйский не мог забыть того потрясения, которое испытал, когда услышал эти слова: «Как! Русский князь, будущий преемник Екатерины, ее внук и любимый ученик... этот князь отрицал и ненавидел убеждения своей бабки...» Александр полагал, что «всем, кроме рождения», он обязан Лагарпу, своему воспитателю. Но на самом деле был другой человек, всегда остававшийся в тени, который в становлении Александра как личности сыграл, пожалуй, более значительную роль, нежели державная бабушка и швейцарский воспитатель. Это Николай Иванович Салтыков. Вот как описывал его Адриан Грибовский, статс-секретарь императрицы: «Он имел около 60 лет, был росту очень малого, весьма худощав, имел нос небольшой, острый, глаза карие, неглупые, лицо всегда осклабленное, носил на ноге фонтанел (т. е. родничок) и оттого, ходя, прихрамывал, когда стоял, то часто нижнее свое платье с левой стороны поддергивал».

Салтыков «мундир носил военный, зеленый, который, равно как и камзол, был всегда нараспашку, вместо сапогов носил черные штиблеты и подпирался костыльком. Был очень набожен и долго по утрам молился. Почитался человеком умным и проницательным, то есть весьма твердо знал придворную науку, но о делах государственных имел знание поверхностное, однако ж в продолжении 4 лет почти все дела были сообщаемы на его уважение, но я не помню, чтобы хотя по одному дал мнение противное. В делах же собственно ему порученных управляем был своим письмоводителем, а в домашних – графинею неограниченно».

Лагарп

Александр полагал, что «всем, кроме рождения», он обязан Лагарпу, своему воспитателю. Но на самом деле был другой человек, всегда остававшийся в тени, который в становлении Александра как личности сыграл, пожалуй, более значительную роль, нежели державная бабушка и швейцарский воспитатель. Это – Николай Иванович Салтыков.

Портрет Салтыкова

«ПЕРВОЕ ПОЧТИ ПРИ ДВОРЕ ЛИЦО»

 Но прежде чем говорить об этом человеке, скажем несколько слов о его жене, которая «меж делом и досугом открыла тайну, как супругом самодержавно управлять». Наталья Владимировна была совершенно лысой. Об этом никто не знал, поскольку она носила парик. Конечно, это было известно ее парикмахеру, и для того, чтобы скрыть от всех свое безволосье, графиня «держала у себя в спальне специально устроенную темную клетку, куда запирала своего крепостного парикмахера и сама выпускала его оттуда ежедневно, так же, как вынимают гребень из футляра, чтобы причесаться, а потом закрывают опять... Несчастному узнику ставились в ящик: кусок хлеба, кружка воды, маленькая скамеечка и необходимая посуда.

Ему приходилось видеть дневной свет только тогда, когда следовало убирать парик на плешивой голове своей старой тюремщицы. Николай Иванович «представлял в сие время первое почти при дворе лицо: был генерал-аншеф, имел все российские ордена, председательствовал в Военной коллегии» и являлся «главным при воспитании великих князей». Воспитатель этот «свойства был нетвердого и ненадежного: случайным раболепствовал, а упавших чуждался». Салтыков жил во дворце «со всею фамилией, на всем придворном содержании, стоившем тогда 20 тысяч рублей, в короткое время приобрел чрез сбережение своих доходов около 10 тысяч душ, да жалованных имел 6 тысяч… впрочем, был очень скуп». При дворе пользовалась успехом такая байка. Составили шутливый список должностей придворных, на которые они были бы назначены в соответствии с их дарованиями и наклонностями. О Салтыкове здесь говорилось:

«Ему оставят даже гардероб великих князей под условием, чтоб он поместил свою жену в монастырь или отправил в дом малолетних» (читай – «слабоумных»). Именно этот человек в свое время выдвинул на авансцену екатерининского фаворита Платона Зубова, за что и «был им уважаем». Обычно Зубов «приходил к нему от государыни в первом часу пополудни, и в то время почти все оставляли их одних». За спиной фаворита Салтыков чувствовал себя вполне уютно, а свое положение считал довольно прочным. Клетка с крепостным парикмахером, надо думать, стояла в Зимнем дворце. «Здесь рабство дикое», – писал Пушкин о деревне. Но дикое рабство было и в столице, в самом ее центре, в жилище императрицы, претендовавшей на звание «самой просвещенной в Европе». Неужели молодой Александр никогда не бывал в покоях своего воспитателя, не видел парикмахерской клетки? Как знать, может быть, самые яркие впечатления детства, врезавшись в память на всю жизнь, и породили в нем отвращение к рабству, заставив написать впоследствии: «Ничего не может быть унизительнее и постыднее, как продажа людей. К стыду России, рабство еще в ней существует.

Не нужно, я думаю, описывать, сколь желательно, чтобы оное прекратилось». Все это вышло из-под пера наследника престола Российского. «Лицедей, как всегда, лицемерил, заигрывал с либералами, искал союзников на пути к трону», – скажут скептики. И будут не правы. Это цитата из дневника двадцатилетнего Александра. Oн писал для себя. Да и идеи его были таковы, что, высказывая их, можно было скорее лишиться влиятельных союзников, нежели приобрести их, загородить путь к престолу, а не расчистить его. Здесь – подлинный Александр, тщательно скрывающий свои заветные мысли от окружающих. Видимо, постоянное общение с Салтыковым оказало на формирование впечатлительного юноши более сильное воздействие, чем это могло показаться со стороны.

«Этот коварный, хитрый, склонный к интригам» человек постоянно внушал Александру «поведение, которое естественно разрушало в нем всякую искренность в характере, и заставлял его постоянно обдумывать каждое свое слово и действие», – вспоминала Варвара Головина, бывшая интимной поверенной жены Александра. Уроки не пропали даром. «Остер, как бритва, тонок, как иголка, и фальшив, как пена морская», – отозвался об Александре один из современников. По словам Наполеона, это был «льстивый византиец… тонкий, притворный, хитрый». Конечно, парик на лысую голову – не такая уж большая хитрость. Но превращение несчастного парикмахера в забитое домашнее животное, дабы никто не проник в тайну графини, и одновременные рассуждения о христианской любви к ближнему – тут, действительно, было чему поучиться впечатлительному юноше. Салтыков вынуждал великого князя к вечному притворству, – писала Головина. – Иногда сердце великого кнеязя давало о себе знать, но воспитатель тотчас заботился о том, чтобы уничтожить эти порывы.

Он внушал своему воспитаннику удаляться от императрицы и бояться отца». Все это вынуждало Александра жить на два ума, держать две «парадные физиономии». Видимо, эти качества и позволили Александру сохранить себя, пройти невредимым между Сциллой и Харибдой, разрываясь между Царским Селом и Гатчиной, находясь между молотом вальней. «...К противоречиям привычен, в лице и жизни арлекин»… Что ж, подлинное искусство дается нелегко. Александр однажды признался, что своего воспитателя не желал бы иметь у себя даже лакеем! Еще более сильные чувства к нему испытывал второй воспитанник – Константин. Однажды он сказал графу Миниху: – Как ты думаешь, что бы я сделал, лишь только вступил на престол? Миних гадал то и другое. – Все не то: повесил бы одного человека. – И кого? – Графа Николая Ивановича Салтыкова за то, что он так воспитал нас. Когда Александр вступил на престол, он никого не повесил, а, напротив, в день своей коронации особо отличил Салтыкова.

Как писал Павел Строганов, его величеству хотелось сделать для него нечто большое, чем для других, потому что он стоял во главе его воспитания. Царь пожаловал бывшему ментору свой портрет, украшенный бриллиантами. Видимо, для престарелого скупца это был лучший подарок. Конец царствования Екатерины II ознаменовался упорными слухами о том, что императрица собирается передать трон не сыну – Павлу, а внуку – Александру. Тщательно воспитывая его, женив столь рано, Екатерина исподволь готовила передачу ему российской короны. Слухи эти – важный момент в политической жизни России середины последнего десятилетия XVIII века. Возможно, слухи эти распространяла сама императрица и ее ближайшее окружение (прежде всего – братья Зубовы), чтобы воздействовать нa Павла и удержать его от необдуманных действий. Тот постоянно мучился страхами быть отрешенным от престола и даже оказаться заточенным в замке Лоде.

Демонстративное предпочтение, которое оказывала Екатерина внуку, отравляло каждый день существования Павла. Но все это были лишь слухи. Сейчас в распоряжении историков нет ни одного документа, который бы подтвердил, что у Екатерины II действительно было такое намерение, и она предпринимала какие-нибудь конкретные шаги для того, чтобы осуществить его. Как же «господин Александр» вел себя в этой крайне непростой семейной и политической ситуации? К сожалению, у нас нет надежных свидетельств о том, насколько Александр понимал все, что совершалось вокруг него, насколько был посвящен в планы и замыслы своей бабки. Несомненно только, что до смерти Екатерины он постоянно высказывался в том смысле, что мечтает отречься от престола, вести жизнь частного человека, поселиться где-нибудь на берегах Рейна. «Если верно, что хотят посягнуть на права отца моего, то я сумею уклониться от такой несправедливости.

Мы с женой спасемся в Америку, будем жить там, свободны и счастливы, и про нас не услышат», – заявлял Александр в интимном кругу. И опять мы в очень трудном положении: ведь перед нами человек, прошедший школу Салтыкова, лучше сказать, Академию придворной жизни, привыкший обдумывать каждое свое слово. Кто возьмет на себя смелость утверждать, что за этим стояло реальное желание все бросить и бежать, куда глаза глядят, или же стремление усыпить болезненную бдительность отца, ослабить напряженность в великокняжеском семействе? Бог весть…

6 НОЯБРЯ 1796 ГОДА. ДО И ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ

 День 6 ноября 1796 года адмирал Александр Шишков запомнил на всю жизнь. Он управлял канцелярией Черноморского флота. Его начальником был сам Платон Зубов, всесильный фаворит императрицы Екатерины II. Временщик жил в Зимнем дворце. Покои его помещались на первом этаже южного фасада, выходившего на Дворцовую площадь, в юго-восточном углу здания. В апартаментах Зубова примечательны были три комнаты, из которых «в первой мог быть всяк, кто хотел, во вторую входили только знатные особы и находившиеся при нем главные начальники... Третья комната составляла его кабинет или спальню, куда никто не мог входить. Из нее, по маленькой лестнице, был ход во внутренние императрицы покои».

Шишков имел привилегию входить во вторую из трех знаменитых комнат. Рано утром адмирал появился здесь. С первого же шага он почувствовал, что во дворце происходит нечто необычное. Из кабинета Зубова вышел знаменитый корсар Ламбро-Качиони (прославленный пират лечил соленой морской водой покрытые язвами ноги Екатерины II). Он был «смутен, словно как бы на смерть осужденный». Он более походил на «восковую куклу, нежели на живого человека». «Посмотри в зеркало: на тебе лица нет», – бросил ему Шишков. Корсар не отвечал, стоял «вытараща глаза, как истукан». Шишков пошел за лекарем. Мимо него в кабинет к Платону пробежал его брат Николай. «Он тоже был бледен, отчаян; как исступленный». Шишков не знал, что и подумать. На лестнице адмирал встретил Адриана Грибовского. «Он тоже бежал, запыхавшись, с бледным помертвелым лицом». Шишков хотел спросить, что же все-таки случилось, но страх не позволил ему разомкнуть уста.

Грибовский хотел что-то сказать, но также не смог ни слова промолвить. Что делает в такой ситуации придворный? Срочно едет домой и ложится «в постелю» – это самый надежный способ не поскользнуться на блестящем дворцовом паркете. Шишков так и поступил. Николай Зубов, между тем, поскакал в Гатчину за Павлом. А пока он в пути, мы вернемся на несколько месяцев назад. 13 августа 1796 года в Петербург приехал пятнадцатилетний шведский король Густав IV (только 1 ноября его должны были объявить совершеннолетним). Юноша произвел на всех сильное впечатление: высокий, стройный, красивый молодой человек в черном костюме. Волосы до плеч. Настоящий рыцарь! «Граф Гаага (таков был псевдоним короля), – писала Екатерина II, – мало того, что понравился всем, он сразу заставил всех полюбить себя, а заметьте, что у нас этого никогда не бывает; он исключение». Среди этих «всех» была и тринадцатилетняя внучка Екатерины великая княжна Александра, ради которой августейший рыцарь и приехал. У Екатерины было три внука и шесть внучек. Императрица гордилась этим.

«Жаль только, много девок, – сетовала она, – всех замуж не выдадут». Императрица ошиблась. Выдали. Только в России всегда первый блин комом. 24 августа, сидя на скамеечке в Таврическом саду с императрицей, Густав попросил руки ее внучки Александры. Будущий зять совершенно очаровал Екатерину. «У него замечательная наружность, – писала императрица, – кроткая и вместе с тем величественная, и премилое выражение, умное и приятное. Он редкий молодой человек... Он добр и чрезвычайно вежлив, при этом осторожность и чувство меры в нем развиты не по летам». Когда Екатерина писала эти слова, ей, конечно же, в голову не могло прийти, что обладатель этих похвальных качеств вскоре нанесет ей такой удар, от которого императрице уже не оправиться. Екатерина II была знатоком человеческих душ. Ее проницательность превозносилась современниками.

Но… «Неисповедимы Твои пути, Господи!» 11 сентября в Тронной зале Зимнего дворца должно было состояться обручение Густава и Александры. В присутствии всего двора и иностранных министров Екатерина II тщетно прождала несколько часов своего будущего зятя. Несовершеннолетний король не явился. Чего только не видела Екатерина II на своем долгом веку, но такого оскорбления ей никто никогда не наносил. Жених требовал, чтобы из брачного договора исключили статьи о том, что будущая шведская королева сохранит свою прежнюю религию – православие. Когда Екатерине доложили об отказе короля, императрица не смогла вымолвить ни слова. Она почувствовала легкий приступ паралича. Как-то Екатерина сказала Державину: «Ежели бы я прожила 200 лет, то, конечно, вся Европа подвержена была бы Российскому скипетру». Но европейский континент мог спать спокойно: жить императрице оставалось совсем немного – менее двух месяцев.

Утром 5 ноября 1796 года у императрицы произошло кровоизлияние в мозг. Как сообщает камер-фурьерский журнал – своеобразная хроника жизни их величеств, – «страдания продолжались беспрерывно, воздухание утробы, хрипение, по временам извержение из гортани темной мокроты...» Напрасно бы Шишков стал вопросами. Ему все равно чего не сказал бы. Ни императорская фамилия, ни «остальной знали о состоянии императрицы. Петербург продолжал жить обыденной жизнью. Случившееся держали в тайне. Только в 11 часов, когда императрица обычно призывала к себе внуков, стало известно, что она нездорова. В час пополудни слух о болезни Екатерины просочился сквозь стены Зимнего дворца.

«Можно было наблюдать, – вспоминал Шарль Масон, – встречу двух придворных, обоих в совершенстве осведомленных об апоплексическом ударе, обоих взаимно спрашивающих, отвечающих, остерегающихся друг друга ближающихся шаг за шагом одновременно, чтобы только дойти до ужасного пункта возможность говорить о том, уже знали». В 5 часов столица прослышала о случившемся. Площадь перед Зимним дворцом запрудили экипажи. В ночь на 6 ноября великая княгиня Елизавета, жена Александра, не раздевалась. «О, матушка, – писала она родительнице, – уверяю Вас, что я не могу думать без содрогания и даже без ужаса об этой ночи. Ни за что на свете я не согласилась бы провести еще одну, ей подобную». Великий князь Александр, которого его воспитатель Николай Салтыков не допускал к Екатерине до приезда Павла, провел всю ночь вместе с отцом и матерью в комнате умирающей. Дважды он заходил на минутку к жене.

Ближе к утру Александр попросил супругу одеться в русскую одежду, сколь возможно более черную. «Все вот-вот кончится», – сказал он. Утро и весь следующий день Елизавета провела в ожидании, что придут и скажут: «Все кончено». Великая княгиня не сомкнула глаз. Она не чувствовала голода, хотя не ужинала накануне, не завтракала и не стала обедать. Елизавета проплакала весь день. В 6 часов утра появился Александр. Он уже был в новой военной форме, которая так нравилась Павлу. В десятом часу раздался стук. Это был сигнал. Елизавета отправилась в опочивальню государыни. Прихожая была полна народа. Этикет более не соблюдался. В соседнем кабинете рыдали маленькие великие княжны.

В 9 часов лейб-медик Роджерсон объявил, что императрица кончается. Павел, его жена, старшие дети, наиболее влиятельные сановники, комнатная прислуга выстроились по обе стороны сафьянового матраса. В 9 часов 45 минут пополудни Екатерина II испустила дух. Наступил момент, которого Павел ждал всю сознательную жизнь... «...наша благочестивейшая великая государыня императрица Екатерина Алексеевна, быв объята страданием вышеписанной болезни через продолжение 36 часов, без всякой перемены, имея от рождения 67 лет, 6 месяцев и 15 дней, наконец, 6-го числа ноября, в четверг пополудни, в три четверти 10-го часа к сетованию всея России, в сей временной жизни скончалась», – так камер-фурьерский журнал сообщает о смерти Екатерины II. Пока продолжалась агония императрицы, «кровь то бросалась в голову и переменяла совсем черты ее лица, то опускалась вниз, возвращая ему естественный вид».

Теперь же казалось, что смерть оставила Екатерину «в объятиях сладкого сна. Приятность и величие возвратились опять в черты лица ее»... Павел поцеловал мать. Простил? Вряд ли. Обер-гофмейстер Безбородко, вице-канцлер Остерман, генерал-прокурор Самойлов принесли Павлу поздравления. Звучит дико, но, тем не менее, это так. С чем поздравляли? Со смертью матери? Нет, «с восприятием прародительского императорского наследного престола». «Король умер, да здравствует король!» Митрополиту Гавриилу поручили подготовить церковь к тому, чтобы торжественно объявить Павла императором. Мария Федоровна, жена наследника, теперь уже царя, стала заниматься телом покойной. Усопшую обмыли, одели в белые одежды, уложили на кровать посредине опочивальни, покрыли золотым глазетом. Священники стали читать попеременно Евангелие; зеркала и картины завесили черным штофом. Лакеи начали гасить свечи.

Все, кто имел доступ в кавалергардское зало, собрались здесь, чтобы поздравить императора. Святейший Синод ожидал в церкви. В 11 часов 15 минут Павел в окружении членов своей многочисленной семьи вышел из покоев умершей, принял поздравление и сопровождаемый императорским советом и вельможами отправился в Большую придворную церковь. При входе его встретил Гавриил с крестом и окропил святою водою. Хор запел: «Днесь благодать святого духа нас собра». Посреди церкви был установлен аналой. На нем лежали крест и Евангелие. Самойлов прочитал манифест, написанный Безбородко. Манифест был составлен ладно, но без особого блеска. Он возвещал о том, что после тридцатичетырехлетнего правления императрица Екатерина «из временной жизни в вечную преставилась», на престол вступил ее сын Павел. Подданные приглашались принести присягу на верность. Великий князь Александр объявлялся наследником. Началась присяга.

Первой ее принесла Мария Федоровна. Камер-фурьерский журнал сообщает подробности: «...учинив оную, пришла на свое императорское место, нежно обняв вселюбезнейшего своего супруга и государя, облобызав его три раза, целуя в уста и очи». Затем принес присягу новый наследник с супругой, его брат Константин. Коленолопреклонение, лобызание десницы, слезы радости. Протодьякон возвестил многолетие. Бумаги Екатерины были опечатаны, когда она еще дышала. «Когда Павел и Безбородко разбирали бумаги усопшей, был обнаружен пакет, перевязанный черной бархатной лентой. Павел вопросительно посмотрел на Безбородко. Хитрый малоросс глазами показал на горящий камин.

Так превратилась в пепел последняя воля Екатерины II – ее завещание, на основании которого трон передавался внуку». Таково распространенное предание. В нем главным «злодеем» выступает Безбородко, обер-гофмейстер, ставший вскоре канцлером, князем, обладателем несметных сокровищ. Есть и другие, менее известные версии этой легенды, где главным «виновником» уничтожения завещания называется сам Александр. «Носился между народом анекдот, – записал Андрей Болотов, настоящий ученый, светлый ум, не сплетник и не болтун-завируха. – Говорили, что якобы покойная императрица составила завещание в пользу внука и через генерал-прокурора А.Н. Самойлова передала этот документ в Сенат «для вручения онаго, по смерти своей, внуку!» Как только государыня скончалась, так и поступил генерал-прокурор. Но Александр Павлович, благороднейшая душа, «предпочел долг сыновний собственной своей выгоде», не хотел «и мыслить об оскорблении родителя». Поэтому вручил запечатанный пакет отцу. Произошла трогательная сцена. Александр встал на колени и патетически произнес: «Се жертва сына и долг отцу. Делайте с ним и со мною, что вам угодно».

Павел был настолько растроган, что обнял сына… «расцеловал с прилитием слез радости и удовольствием». Другой анекдот. «По смерти императрицы Екатерины II кабинет ее был опечатан несколько дней. Император Павел Петрович позвал великого князя Александра Павловича, князя Александра Борисовича Куракина и, кажется, Ростопчина. Втроем они отправились в кабинет. Там нашли они между прочим дело о Петре III, перевязанное черною лентой, и завещание Екатерины, в котором она говорила о совершенном отстранении от престола... Павла Петровича, вступлении на престол... Александра Павловича, а до его совершеннолетия назначала регентшею вел. кн. Марию Федоровну. Александр Павлович по прочтении сего завещания обратился к Куракину и Ростопчину и взял с них клятву, что они об этом завещании умолчат; после этого он бросил завещание в топящуюся печку.

Павел Петрович спросил вернувшихся из Кабинета императрицы: «Нет ли чего обо мне?» – «Ничего нет», – отвечал Александр Павлович. Тогда Павел перекрестился и сказал: «Ну, слава Богу». Эти и им подобные истории столь лубочны и нереальны, что вряд ли стоит подробно останавливаться на их критическом разборе. Как бы то ни было, в ночь с 6 на 7 ноября наследником престола был объявлен Александр. Вскоре цесаревич заявил себя «республиканцем». Парадокс: наследник престола – республиканец! Другими словами, его высочество «товарищ принц»! В гербе адмирала Чичагова был помещен девиз: «Быть, а не казаться». Все, что нам известно об Александре, позволяет утверждать, что, если бы у него был свой собственный герб, то его могли бы украсить слова «Казаться, а не быть». Итак, был ли на самом деле наш августейший сфинкс республиканцем или же только казался им?

Продолжение

Карта сайта | Версия для печати | © 2008 - 2017 Секретные материалы 20 века | Работает на mojoPortal | HTML 5 | CSS