Государь-прельститель. 2 часть

Статистика

  • Записей (414)
  • Комментариев (56)
04.10.2010

Наибольшее влияние на великого князя Александра оказал Фридрих Цезарь Лагарп. По происхождению – швейцарец, по образованию – юрист, по призванию – педагог. Уроженец республиканской страны, энциклопедист, хорошо знакомый с общественно-политическими теориями эпохи Просвещения, Лагарп был в течение 12 лет наставником великих князей. Александр любил повторять: «Если бы не было Лагарпа, не было бы и Александра». Лагарп получил образование в Женеве и Тюбингене и собирался посвятить себя юриспруденции. Однако из-за конфликта с бернской аристократией он был вынужден покинуть Швейцарию и уже собирался было отправиться на поиски счастья в Америку. Но попал не в Новый Свет, а в Россию...

Михаил Сафонов

 АВГУСТЕЙШИЙ ЯКОБИНЕЦ

 В Петербурге он, в частности, подготовил для Екатерины II «мемуар» о воспитании великих князей. Императрица была в восторге, отчасти от того, что педагогические принципы Лагарпа чудным образом согласовывались с ее собственными идеями, отчасти же потому, что Лагарп оказался именно тем человеком, указывая на которого, можно было сказать всей просвещенной Европе: «Посмотрите, вот кто воспитывает моего внука». Лагарпа назначили вначале кавалером, а затем наставником Великого князя.

«Воспитание Александра было одной из великих ошибок Екатерины, – писал современник Пушкина Вигель, – образование его ума она поручила Лагарпу, который... карманную свою республику поставил образцом будущему самодержцу величайшей империи в мире. Идеями, которые едва могут развиться и созреть в голове двадцатилетнего юноши, начинили мозг ребенка. Но, не разжевавши их,… не переваривши, призвал он их себе на память в тот день, в который начал царствовать». Однако лица, обвинявшие Лагарпа, а с ним и Екатерину, никогда толком не знали, чему в действительности этот российский Аристотель учил Александра. Лекции, которые Лагарп читал ему по всеобщей истории, сохранились в Лозаннской библиотеке. Конспекты их предварительно просматривала Екатерина. Никаких республиканских идей в них не было, да и быть не могло. Начни Лагарп проповедовать республику, его педагогическая деятельность закончилась бы на следующий день. Политический идеал Лагарпа был гораздо скромнее: просвещенная монархия, ограниченная фундаментальнымизаконами, обязательными для правителя. Воспитательная деятельность

Лагарпа оборвалась неожиданно, и его занятия с Александром окончились как раз тогда, когда серьезное учение должно было только начаться. После того как пятнадцатилетний Александр был обвенчан, его учебные занятия cтали нерегулярными. Через год Лагарп был отставлен и в мае 1795 года покинул Петербург. Еще летом 1792 года Александр близко сошелся с Виктором Кочубеем, двадцатитрехлетним племянником Безбородко, одного из наиболее видных государственных деятелей екатерининской эпохи. Кочубей только что вернулся из революционной Франции, и ему было, что рассказать юному великому князю. Кочубей был назначен послом в Турцию и отправился в Константинополь.

Время от времени Александр обменивался с ним письмами: «Непостижимо, что происходит, все грабят, почти не встречаешь честного человека, это ужасно». «Наши дела находятся в невообразимом беспорядке, грабят со всех сторон, все департаменты управляются дурно – порядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя стремится лишь к расширению своих пределов. При таком ходе вещей возможно ли одному человеку управлять государством, а тем более исправлять укоренившиеся в нем злоупотребления». Так писал Александр о России двести с лишним лет назад. Много ли изменилось в ней с тех пор?..

СОЮЗ «МОЛОДЫХ ДРУЗЕЙ»

 После отъезда Лагарпа Александр близко сошелся с Адамом Чарторыйским и Павлом Строгановым. В свои 25 лет польский князь Чарторыйский уже успел побывать маршалом Подольского сеймика, выбиравшего депутатов на великий сейм Речи Посполитой, где готовилась новая польская конституция, посетить Англию и изучить деятельность конституционных учреждений этой страны. С оружием в руках он сражался против России в ходе второго раздела Польши, подвергнуться аресту за попытку принять участие в восстании Костюшко. На обширные поместья Чарторыйского был наложен секвестр, а сам он вместе со своим младшим братом был вызван в Петербург в качестве заложника. Чарторыйский приехал в столицу через три дня после того, как ее покинул Лагарп...

Павел Строганов

Адам Чарторыйский

Дела Чарторыйского вскоре устроились, имения возвращены, а он сам был принят на русскую службу, сумел привлечь к себе симпатии Александра и год спустя стал интимным другом великокняжеской четы. Успехи Чарторыйского в Петербурге можно объяснить тем, что здесь у него был сильный покровитель: как утверждали современники – родной отец, князь Репнин, бывший русский наместник в Польше, женолюб, пред чарами которого оказалась бессильна мать Адама – Изабелла. Как-то в апреле 1796 года Александр рассказал Чарторыйскому о своем воспитателе Лагарпе и о тех принципах «правды и справедливости», так назвал их великий князь, которые внушил ему его наставник. Александр признался, что «ненавидит деспотизм везде, в какой бы форме он ни проявлялся, что любит свободу, которая, по его мнению, должна принадлежать всем людям; что он желает успеха республике. Великий князь посетовал, что свои мысли он не может доверить никому, и что, по его мнению, «в России никто еще не был способен разделить или даже понять их». Чарторыйский был глубоко потрясен.

Такое же чувство пришлось испытать и Павлу Строганову – 22-летнему сыну знатнейшего екатерининского вельможи, воспитаннику Жильбера Ромма, французского математика, волею судеб ставшего гувернером сына знатного русского барина. Павлу Строганову еще не исполнилось 15 лет, как началась французская революция. Она застала его с гувернером в Париже. Напуганный отец поспешил вернуть сына в Россию. А чтобы он не распространял «французской заразы» и поостыл от парижских впечатлений, Екатерина II отправила Строганова на житье в подмосковное имение. В начале 1795 года Павел Строганов был уже в Петербурге, при дворе. На одном из балов к нему подошел семнадцатилетний великий князь и запросто сообщил, что давно «восторгался французской революцией, теми усилиями, которые предпринял народ, чтобы завоевать свою свободу, что он был якобинцем». Напомню: к 1795 году уже были казнены Робеспьер и Сен-Жюст.

Готовилась охота на последних монтаньяров. Среди них – Жильбер Ромм. И в этот момент российский великий князь заявляет, что он – якобинец. Слышала бы это Екатерина II!.. Беседа произвела на Строганова сильнейшее впечатление. Придя домой, он тотчас рассказал об услышанном своему дяде – Новосильцеву, который, кстати, привез его из Парижа, и с которым Павел подружился во время этой поездки. Новосильцеву в тот момент было уже 35, и опытностью он намного превосходил своего двоюродного брата. Откровения 18-летнего Александра насторожили обоих. Вскоре сложился триумвират – Чарторыйский, Строганов и Новосильцев. Цель этого союза заключалась в том, чтобы «привести народ деспотического государства… к государству, наслаждающемуся свободной конституцией».

 Перед своими «молодыми друзьями» Александр щеголял радикализмом политических суждений. Он утверждал, что наследственность престола – несправедливое установление, что передача верховной власти должна зависеть не oт случайности рождения, а от голосования народа, который сумеет выбрать наиболее способного правителя. Александр «всюду хотел видеть республику и считал эту форму правления единственной, отвечающей желаниям и правам человечества». Идеи великого князя всегда склонялись к демократии, в высшей степени преувеличенной. «Он просто-напросто, – констатировал Строганов, – желал республики без всякого наследственного дворянства». Вот так собирался управлять Александр!

Радикализм политических суждений великого князя смущал даже его «молодых друзей». Разумеется, многие могут отнестись к республиканским речам Александра скептически. Известно ведь, что, умея быть, подобно Алкивиаду, суровым спартанцем – в Спарте и изнеженным афинянином – в Афинах, Александр мог искусно потчевать каждого его любимым блюдом. И все же я склонен считать, что якобинские высказывания отражали истинное умонастроение Александра. И, хотя его взгляды и претерпели серьезные изменения (все мыслящие люди меняли свое отношение к французской революции по мере ее развития), последующая деятельность Александра наводит на мысль о том, что до конца жизни он остался убежденным конституционалистом. За три недели до смерти он сказал Дибичу: «А все-таки, что бы ни говорили обо мне, я жил и умру республиканцем…»

 ЦЕСАРЕВИЧ-КОНСПИРАТОР

Но, прежде чем стать императором, великий князь Александр Павлович должен был вступить на путь конспирации. Ученику Екатерины I и воспитаннику Николая Салтыкова сделать это оказалось не так уж и сложно. На втором этаже западного флигеля Каменностровского дворца, любимейшей резиденции Александра, находился его, сохранившийся и поныне, кабинет. Если пройти через подвальное помещение в световой дворик, то можно сделать любопытное открытие: снаружи кажется, что у дворца два этажа, в действительности же – их три. Когда Александр стал царем, над вторым этажом был воздвигнут третий. Здесь разместился так называемый верхний кабинет, который предназначался для приема самых доверенных лиц. Работы по созданию кабинета были секретными. Всю строительную документацию потом уничтожили. Что происходило здесь? Кого и что видели эти стены? Мы этого уже никогда не узнаем.

Тайны Каменноостровского дворца на этом, впрочем, не заканчиваются. С 24 июня 1801 года (в этот день отмечается самый важный масонский праздник – день святого Иоанна) здесь стал собираться Негласный комитет, из лона которого вышли все главные реформы «дней Александровых». Ядро комитета составлял триумвират – Павел Строганов, Николай Новосильцев и Адам Чарторыйский... Как только Павел вступил на престол, Александр перестал говорить о том, что не хочет быть императором. Он все более склонялся к тому, чтобы выступить в роли самодержавного реформатора. Вместе со своими новыми друзьями, к которым еще в 1789 году присоединился Кочубей, Александр стал проводить секретные заседания оппозиционного кружка. Первое произошло в Москве, в апреле 1797 года, во время коронации Павла. Но дальше разговоров дело не двинулось. «Молодые друзья», которые претендовали на то, чтобы быть политическими руководителями великого князя, сами не имели никакой программы. Поэтому было решено посоветоваться с Лагарпом, жившим во Франции. Новосильцев должен был под предлогом поправки здоровья отправиться за границу и передать Лагарпу письмо Александра. В годовщину смерти Екатерины II, 6 ноября 1797 года, корабль, отплывший из Кронштадта, понес Новосильцева в Англию с секретным письмом к Лагарпу.

В этот момент судьба Александра была всецело в руках Новосильцева. Попади письмо в руки властей, трудно сказать, что бы тогда было. Когда спустя много лет оно оказалось у Николая I, он тут же уничтожил подлинник, и лишь благодаря тому, что Лагарп успел снять копию, мы знаем о содержании этого удивительного послания. «Вам известны, – писал Лагарпу Александр, – различные злоупотребления, царившие при покойной императрице, они лишь увеличились по мере того, как мой отец вступил на престол, захотел все реформировать... Все сразу же было перевернуто с ног на голову. Это только увеличило беспорядок, и без того в слишком сильной степени царивший в делах. Военные почти все свое время теряют исключительно на парадах.

 Во всем прочем решительно нет никакого строгого определенного плана. Сегодня приказывается то, что через месяц будет уже отменено. Не допускается никаких представлений, разве уж тогда, когда все зло совершилось. Наконец, чтобы сказать одним словом, – благосостояние государства не играет никакой роли в управлении делами; есть только абсолютная власть, которая творит все шиворот-навыворот. Невозможно перечислить все те безрассудства, которые были совершены; прибавьте к этому строгость, лишенную малейшей справедливости, большую долю пристрастия и полнейшую неопытность в делах. Выбор исполнителей основан на фаворитизме; достоинства здесь ни при чем. Одним словом, отечество находится в положении, не поддающемся описанию. Хлебопашец обижен, торговля стеснена, свобода и личное благосостояние уничтожены. Вот картина современной России, и судите, насколько должно страдать мое сердце...

Если когда-либо придет и мой черед царствовать, то вместо добровольного изгнания себя я сделаю несравненно лучше, посвятив себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить ее сделаться в будущем игрушкою в руках каких-либо безумцев... Мне кажется, что это было бы лучшим образцом революции, так как она была бы произведена законной властью, которая перестала бы существовать, как только конституция была бы закончена и нация имела бы своих представителей. Вот в чем заключается моя мысль... Когда же придет и мой черед, тогда будет нужно трудиться над тем,.. чтобы создать народное представительство, которое, будучи направляемо, составило бы свободную конституцию, после чего моя власть совершенно прекратилась бы, и я... удалился бы в какой-нибудь уголок и был бы там счастливый и довольный, видя процветание своего отечества и наслаждался бы им... Вот мое единственное желание, и я охотно посвящаю все труды и всю свою жизнь этой цели, столь дорогой для меня».

СВИДАНИЕ НЕ СОСТОЯЛОСЬ

 Новосильцеву не удалось получить паспорт для въезда во Францию. Встреча с Лагарпом не состоялась. Однако Новосильцев сумел переправить письмо в Париж, а сам остался в Англии. Возвращаться в Россию к тому времени было уже нельзя. Именно в этот момент над высочайшим конспиратором и его товарищами нависла смертельная опасность. Пока Новосильцев был в пути, «молодые друзья» обсуждали вопрос о том, как подготовить умы к предстоящим переменам. Вначале решили взять чудотворную икону и поместить на ней надписи, порицающие правительство. Икону нашли, но от этого остроумного конституционного проекта вскоре отказались. Решили на деньги великого князя издавать «Санкт-Петербургский журнал», который стал бы легальным печатным органом конспиративного великокняжеского кружка. Официальными редакторами были артиллерийский офицер Александр Бестужев и живший с ним в одном доме Иван Пнин.

Отцом Пнина был известный Николай Васильевич Репнин (по традиции, незаконнорожденным дворянским детям давались усеченные фамилии их родителей; от Трубецкого происходил Бецкой, от Голицына – Лицын и т. д.) Первый номер журнала был отдан в цензуру и, что самое удивительное, получил разрешение цензора Туманского. Удивительно это было потому, что в то время цензурный гнет принял совершенно уродливые формы. Запрещены были переводы речей Демосфена на том основании, что он республиканец. Подвергались запрещению самые невинные и благонамеренные авторы. Думается, цензор Туманский, связанный с Безбородко, знал о том, кто стоит за журналом, и потому дал разрешение. Разумеется, таких откровений, как в письмах к Кочубею и Лагарпу, в «Санкт-Петербургском журнале» не было. Издание систематически пропагандировало теорию просвещенной монархии, ограниченной фундаментальными законами.

Всего вышло 4 части журнала. Издатели собирались продолжить начатое дело, как вдруг все рухнуло... В начале 1799 года в руках Павла впервые оказался компромат на сына. Из Смоленска пришло известие о том, что группа офицеров, тесно связанная с верхами петербургского общества, обсуждала вопрос о том, чтобы убрать Павла с помощью наемного убийцы, предварительно заручившись согласием на это Александра, с тем, чтобы «переменить правление». Трудно сегодня сказать, знал ли Александр о смоленской конспирации и был ли посвящен в планы отцеубийства. Мне представляется, что знал и препятствовал, насколько мог, ее раскрытию, чтобы в будущем использовать в борьбе за власть. К счастью Александра, репутация которого в февральские дни висела буквально на волоске, в столице было много влиятельных лиц, не заинтересованных в том, чтобы смоленское дело было раскручено до конца. Казалось бы, было вполне естественно допросить сына с пристрастием. Но именно этого царь-отец не сделал. То ли испугался внешнеполитического резонанса, то ли не захотел двинуться по пути Петра I. А ведь рядом с могилой Алексея в Петропавловском соборе вполне могла появиться могила Александра.

Цесаревич-конспиратор остался цел и невредим. Летом того же года поступил донос полковника Батурина на Новосильцева и его друзей. Виктор Кочубей сумел через посла в Лондоне Семена Воронцова предупредить Новосиль цева о том, что при возвращении в Россию его могут обыскать. А ведь он должен был везти назад письмо и рекомендации Лагарпа Александру. И хоть письма этого не было, Новосильцев счел более благоразумным остаться в Англии, ожидая воцарения Александра. Кружок молодых друзей в Петербурге тем временем разогнали, однако Александра опять не тронули... А ведь Павел догадывался, с кем имеет дело! Когда Александр стал просить отца простить провинившихся офицеров, император поднял палку и в гневе закричал: «Я знаю, ты умышляешь против меня!». Другой раз Павел застал Александра за чтением трагедии Вольтера «Смерть Цезаря».

Через несколько минут царь приказал прислать сыну книгу, открытую на той странице, где рассказывалось о судьбе царевича Алексея! «Миллионы пропадают на построение Михайловского замка, – продолжал тем временем рассуждать о судьбах родины будущий реформатор, – который лишь умножает число ненужных дворцов. Я думаю, что он с пользой может быть употреблен, если его превратить в род Palais Royal и соединить в нем разные к общему просвещению служащие предметы, как-то, публичную книгохранительницу, картинную галерею и прочие произведения наук и художеств. Местонахождение сего здания споспешествует весьма к подобному заведению, быв между двух прекрасных публичных садов и имея при том и ту выгоду, что все может в оный быть привезено водою»...

12 МАРТА 1801 ГОДА

Александр никогда не давал согласия на убийство отца, но он позволил действовать заговорщикам от своего имени и в глазах общественного мнения навсегда остался отцеубийцей. «Мысль, что он был причиной смерти отца, была для него ужасна; он чувствовал, словно меч вонзился в его совесть, и черное пятно, казавшееся ему несмываемым, навсегда связалось с его именем». В ту страшную ночь только Елизавета Алексеевна, жена Александра, сохранила присутствие духа. Винные погреба замка были разграблены. Пьяные заговорщики разбрелись по дворцу. Командовали все, кому не лень, до смерти напугав императорскую фамилию. В письме к матери Елизавета сообщила одну пикантную подробность. Пользуясь темнотой и неразберихой, какой-то пьяный офицер, улучив минутку, поцеловал ее. Если женщина среди крови и ужаса убийства выделяет такую подробность, это звучит приговором ее мужу. «Милинкой, люби меня хоть крошечко», – писала Екатерина II Потемкину.

Елизавета не могла попросить у Александра даже этого! С Михайловским замком связано много легенд. Одна из них декабристская. Декабристы верили в то, что кровавая ночь с 11 на 12 марта чуть было не стала первым днем российской свободы, а Россия – конституционной страной. По воспоминаниям Михаила Фонвизина, племянника автора «Недоросля», вожди заговора Пален и Панин хотели ограничить самодержавие, заставив Александра в первую минуту утвердить конституционный акт своей подписью. Это намерение было известно генералу Талызину, командиру Преображенского полка, искренне преданному Александру. «Талызин и предупредил его, что в решительную минуту от него потребуют принятия и утверждения конституционного акта, и убеждал его ни под каким видом не давать на то согласия, обещая ему, что гвардия, на которую Талызин имел большое влияние, сохранит верность Александру и поддержит его.

Александр последовал внушениям Талызина и устоял против настоятельных требований Палена и Панина. Они тотчас догадались, «что это было дело Талызина, и Пален в отмщение ему нашел способ отравить его. Это происходило на третий или четвертый день после трагической кончины Павла. Талызин внезапно занемог со всеми признаками отравления и тотчас послал за Александром. Талызин успел открыть ему свое подозрение и на руках императора испустил дух. Это и было главной причиной удаления от двора Палена и Панина». Драматический рассказ Фонвизина изобилует неточностями. Никиты Панина не было в Петербурге в момент переворота. Причина удаления Петра Палена была иной. Наконец, лишен основания и слух об отравлении Петра Талызина. Он умер, объевшись устриц, и не на третий или четвертый день после переворота, а два месяца спустя. Родственники написали на могиле: «С христианской трезвостью живот свой скончавший», но потом немного поразмыслили и «трезвость» заменили словом «твердость», что было столь же далеко от истины. Есть и другие версии легенды о «конституционных метаниях» в ночь с 11 на 12 марта 1801 года.

В книге французских историков Эно и Шеншо «Философская и политическая история России с древних времен до наших дней» приводится такой красочный эпизод: «Предварительным условием возведения на трон нового государя должна была быть конституция. Александр, без сомнения, был об этом предупрежден. Он спросил у заговорщиков, с каким титулом они хотят его признать? «Как самодержца!» – ответил пьяный офицер, и все голоса повторили: «Как самодержца!» Тот из заговорщиков, который взялся представить конституционный проект и держал его в руках, не осмелился возразить, и Россия, по крайней мере, еще на одно столетие, осталась под скипетром деспотизма». Издатель «Русского архива» Петр Бартенев поместил в своей записной книжке следующий рассказ: «Министр финансов Голубцов передавал молодому Замятину, что перед восшествием на престол Александра Павловича составлена была конституция.

Собравшиеся думали, что он ее подпишет, и сказали ему, что надо подписать бумагу. Государь отвечал, что он находится в великом волнении, поэтому не может ничего подписывать, и уверял, что не забудет права своих подданных. Собравшиеся хотели было отложить дело до другого времени, но Трощинский вышел вперед и сказал: «Господа! Если мы вверили ему свои головы, неужели не поверим его чести?» – и убедил разорвать бумагу. Что касается конституционного проекта как такового, то он в ночь с 11 на 12 марта 1801 года не фигурировал. Но дыма без огня не бывает. Дело в том, что переворот планировался по одной схеме, а произошел по другой. Заговорщики не собирались убивать Павла. Они намеревались добиться отстранения его от власти либо путем «добровольного» отречения, либо с помощью решения высших правительственных органов. Тогда бы Александр был возведен на престол при живом отце. Соответствующие документы были подготовлены заранее.

Однако в пьяной драке Павел был убит, и вот тогда внезапно встал вопрос, на каких условиях Александр будет императором, и что делать с заранее подготовленными документами. Слухи о возникшей борьбе при обсуждении этого щекотливого вопроса впоследствии трансформировались в сознании Фонвизина и других рассказчиков в драматический сюжет о попытке вождей заговора заставить Александра дать России конституцию. Окончание ...При жизни Екатерины II пушечный выстрел с Петропавловской крепости два раза в день возвещал жителям Петербурга о восходе и заходе солнца. 8 ноября 1796 года пушка выстрелила в последний раз. «Российское солнце погасло, – писал адмирал Шишков. – Екатерина Великая – телом во гробе, душою на небесах! Павел Первый воцарился». Одним из первых распоряжений нового царя был указ обер-коменданту Чернышеву «О нечинении впредь из Санкт-Петербургской крепости выстрелов поутру и ввечеру».

 

ОДИНОЧЕСТВО ВЕЛИКОЙ КНЯГИНИ

 С воцарением отца жизнь изнеженного Александра резко переменилась: «Еще до рассвета великий князь был в Приемной императора, а часто случалось, что ранее он пробыл уже час в казармах своего полка. Парад и учение занимали все утро. После обеда следовали вновь или посещения казарм, или осмотр караулов, или исполнение приказаний государя. В семь часов надо было отправляться в приемную его величества и дожидаться там, хотя он появлялся иногда к девяти часам, к самому ужину. После ужина великий князь Александр отправлялся представлять свой военный рапорт императору. В ожидании его возвращения великая княгиня Елизавета, жена Александра, присутствовала при ночном туалете императрицы, которая удерживала ее у себя, пока...

Александр, выходя от императора, приходил к матери пожелать ей спокойной ночи и отвести великую княгиню к себе. Измученный дневными занятиями, он был очень рад возможности прилечь, и часто случалось, что великая княгиня оставалась одна. После рождения первого ребенка она превратилась в затворницу...» Когда состоялась свадьба Амура и Психеи, Екатерина сказала своей невестке: «Я отдаю вам самого красивого молодого человека империи». Это была правда. Но... не родись красивым!.. «Елизавета Алексеевна сидит взаперти, – писал Федор Ростопчин в 1796 году, – ее одолевает скука, ее муж не знает вполне человеческого сердца, ему неведомы те заботы, которые необходимы женщине, чтобы пленить ее». Как известно, женская природа не терпит сердечной пустоты. Вначале ее заполнил Адам Чарторыйский, польский князь, а потом кавалергард Алексей Охотников... Мы знаем, что у Александра были две дочери, скончавшиеся в младенчестве.

Но правильнее сказать: «У Елизаветы были две дочери, которым не суждено было стать взрослыми». Секретарь Марии Федоровны рассказывал о том, что, уже будучи царем, Александр высказывался матери неодобрительно о поведении жены, устраняя всякую мысль о своем сводничестве. Мария Федоровна была убеждена в том, что от самой Елизаветы зависело привлечь к себе мужа, который с необычайной деликатностью относился к ней в период ее романов с Чарторыйским и Охотниковым. Таков пристрастный взгляд свекрови. Но наш сфинкс-республиканец не был откровенен и с матерью. Свалив всю ответственность на жену, он умолчал о самом главном: о том, какую роль сам играл в этой весьма темной истории.

ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ЗАБОТЫ ИЛИ АВГУСТЕЙШАЯ ИМПОТЕНЦИЯ?

 Возникает вопрос: не являлись ли разговоры Александра о «нелепости» наследования престола и «разумности» республики не столько плодом теоретических рассуждении с Лагарпом о формах правления, сколько свидетельством несостоятельности Александра как «августейшего производителя»? Только несчастная Елизавета могла бы дать нам исчерпывающий ответ на этот вопрос. Перед нами еще одна загадка Северного сфинкса... Елизавета какое-то время сопротивлялась попыткам мужа свести ее с Чарторыйским. «Ей приходилось каждый вечер встречать в своем доме человека, по-видимому, любившего ее, что, казалось, поощрял великий князь, доставлявший ему случай видеть великую княгиню». Александр каждый день приводил к ужину Чарторыйского и находил способ оставить влюбленного князя наедине со своей женой. Однажды вечером Варвара Головина застала Елизавету в цветнике в полном одиночестве.

«Я предпочитаю быть одной, – заметила Елизавета, – чем ужинать наедине с князем Чарторыйским. Великий князь заснул на диване, а я убежала к себе и вот предаюсь своим невеселым мыслям». В один из дней Елизавета увела Головину в спальню, кинулась к ней на шею и разрыдалась. Она пыталась рассказать Варваре нечто очень важное, но им в тот момент помешали. Стоит ли удивляться тому, что Головина сожгла интимный дневник Елизаветы, когда он оказался в ее руках? В начале XX века были опубликованы отрывки из дневника Чарторыйского. Записи относятся к 1814-1815 годам. «Приезд в Вену. Здесь вижу ее, сильно изменившуюся, но для меня всегда ту же, со стороны ее и моих чувств. Они утратили свой пыл, но в них сохранилось достаточно силы, чтобы вовсе не видеть ее было великой мукой... Вторая встреча. Признаны новые обязательства... Она всегда истинный ангел. Ее письмо... Третья встреча при посредстве Нарышкина... Ее визит и письмо... Жар Вены, и угрызения, укоряющие в виновности. Стан и лицо изменились, однако все та же очаровательность, а душа ангельская. К ней пишу... Письмо отдано, и сейчас на следующий день винюсь.

Разнообразие моих чувств. Она всегда первый и единственный предмет. Обмен кольцами. Еe доброта, ее чувства иного рода. Она приносит себя в жертву. Мои сплины; я испорчен доброжелательностью и любовью, душа не может подняться до ее превосходства... Я желаю ей счастья и завидую ему; страстно люблю, а все-таки... Я все посвятил бы, а святость чувства недостаточно сохраняю. Долгая неуверенность, противность и неустанные обиды, и двадцатилетнее ожидание: и ее уже столько лет прикрытое чувство надушили правильный порядок, сердца... Несчастья одной неверности потрясли некоторые самые деликатные принципы. Но это не оправдывает меня, так как я от сердца простил; и она не прощения, а любви, уважения и обожания достойна... Сила этого союза достойна внимания... Между тем, как время и отдаление, и неизбежность должны были стереть чувство и потушить его одним препятствием, оно собственной силой все преодолевает, ничто уже не говорит в его пользу; ни желание счастья и наслаждения ни рассудительность, ни какая-нибудь надежда, ничего, мирское и человеческое. Однако, оно сильнее стольких различных побуждений...

Перемена во мне... чувства искренние, глубокие, которые захватывают всю душу и насквозь проникают... только принадлежали и принадлежат ей». В дневнике Чарторыйского есть и такая запись: «Она радуется известию о появлении Наполеона (с острова Эльбы) в надежде, что на более долгое время останется в Германии». Что сказать по этому поводу? Женщина есть женщина... Но вернемся к загадочным словам Чарторыйского – «несчастья одной неверности потрясли некоторые самые деликатные принципы». Что имел в виду польский князь? В Нижней Благовещенской церкви Александро-Невского монастыря находятся могилы двух малолетних дочерей Елизаветы. Казалось, после смерти Марии Александровны (Адамовны?) в 1800 году России не осталось больше надежды иметь законного наследника престола. Но вот в 1806 году рано утром 3 ноября Петербург был разбужен пушечной пальбой. Столица проснулась с мыслью: «Родился наследник». Но Елизавета опять разрешилась девочкой, которой дали имя матери – Елизавета. «Дочь императрицы стала предметом ее страсти и постоянных ее забот, – вспоминала Головина. – Ее уединенная жизнь стала для нее счастьем. Но это счастье продолжалось только 18 месяцев.

У маленькой великой княжны очень трудно прорезались зубы. В апреле 1808 года с великою княжною сделались конвульсии, все врачи были созваны, но никакое лекарство не могло ее спасти. Несчастная мать не отходила от постели своего ребенка, дрожа при малейшем движении, каждая спокойная минута ей придавала некоторую надежду. Стоя на коленях возле кровати, императрица, увидевши свою дочь более спокойной, взяла ее на руки и почувствовала холод смерти». МАРТ – НАЧАЛО ВЕКА Двести лет назад в России много спорили о том, когда именно начался XIX век. Одни утверждали, что 31 декабря 1799 года, другие – что 1 января 1801-го. И те, и другие ошибались. Российский XIX век начался в ночь с 11 на 12 марта 1801 года. …Накануне в Петербурге стояла отвратительная погода – шел дождь с мокрым снегом. А утром петербуржцы стали свидетелями необычного зрелища. По тротуару набережной среди мирно разгуливающих прохожих мчался во весь опор всадник. Это был ошалевший от радости гвардейский офицер, который кричал что было мочи: «Теперь можно делать что хочешь!» Вечером уже весь Петербург знал о том, что минувшей ночью произошел дворцовый переворот.

Заговорщики во главе с последним фаворитом Екатерины II Платоном Зубовым и его братьями Николаем и Валерианом проникли в Михайловский замок, зверски расправились с Павлом I и посадили на престол его двадцатитрехлетнего сына Александра. Жители столицы читали и перечитывали отпечатанный ночью манифест нового царя. «Судьбами Всевышнего угодно было прекратить жизнь любезного родителя нашего, государя-императора Павла Петровича, скончавшегося скоропостижно... Мы, восприемля наследственно императорский престол, восприемлем купно и обязанность управлять Богом нам врученный народ по законам и по сердцу в бозе почившей августейшей бабки нашей, государыни императрицы Екатерины Великая...» Новый монарх публично отрекся от методов управления своего отца – таково было общее мнение.

Но в петербургских салонах распространился и другой взгляд на первый манифест Александра I. Обещание юного и неопытного царя возвратиться к политическим принципам Екатерины II расценивалось обитателями светских салонов как свидетельство того, что опальный екатерининский фаворит обрел свое прежнее влияние. События первых дней нового царствования, казалось, вполне подтверждали справедливость этого мнения. Сразу же после убийства Павла Александр покинул Михайловский замок, любимое детище родителя, и переехал в Зимний дворец, любимую резиденцию Екатерины II. Вскоре состоялся еще один знаменательный переезд. Из дома №10 на Английской набережной, принадлежавшего Ольге Жеребцовой, ее брат, Платон Зубов, также переехал в Зимний дворец. Покои в Зимнем – это, по мнению придворных кругов, было несомненным знаком монаршего благоволения. Уже на следующий день вездесущий секретарь австрийского посольства Локателли встретился с Зубовым и поспешил поздравить с возвращением прежнего влияния. В Вену полетела депеша:

«Этот господин, не имея другого чина, кроме фельдцейхместера, то есть начальника артиллерии, в действительности стоит во главе всех дел, как это было в царствование его благодетельницы». На следующий день новое послание: «Князь Платон управляет во внутренних и внешних делах, как он это делал и прежде». На вахт-парадах Александр, демонстративно взяв Зубова под ручку, дружески прохаживался с ним. Однако Зубов отмочил нечто такое, что заставило всю императорскую семью содрогнуться.

МОЛОДОЙ ИМПЕРАТОР В ОКРУЖЕНИИ УБИЙЦ

Через восемь дней после убийства Павла, когда двор был в глубоком трауре, и императорская фамилия каждый день приезжала в Михайловский замок прощаться с убитым, Зубов устроил в ресторане Демута грандиозный обед на 180 персон. Тут были убийцы царя, главы заговора, самые влиятельные военные и гражданские лица Петербурга. Обед, перешедший в оргию, закончился тем, что главари заговора взяли скатерть за четыре угла вместе со всеми блюдами, бутылками и стаканами и все это с большой торжественностью выбросили через окно на улицу. Этот акт как бы символизировал разрыв с недавним прошлым. После обеда Платон Зубов явился в круглой шляпе, во фраке, жилете, приказал поставить стол с картами, заложил банк и прометал несколько. Все это было строжайше запрещено при Павле, новый же царь терпеть не мог азартных игр. Манифестация фаворита вызвала большой общественный резонанс. Все увидели в ней стремление возвратиться к образу жизни, который он и ему подобные вели при Екатерине II. За обедом, устроенным Зубовым, последовал еще ряд банкетов, организованных заговорщиками. Участники возлияний «прославляли… гласно и громогласно» убийство тирана.

«Монарх в их руках, – подытоживал русский посол в Англии дошедшие до него вести из Петербурга. – Он не может иметь ни силы, ни твердости, чтобы противиться тому, чего хочет эта ужасная клика. Он должен беспрестанно видеть на лицах тех, кто окружает и преследует его, их тайные мысли, которые они сами ему высказывают: «Мы задушили твоего отца, и ты последуешь его примеру, если когда-либо осмелишься сопротивляться нашей воле». Такие же сведения дошли и до короля Пруссии Фридриха-Вильгельма III. Александр «окружен убийцами своего отца, – донес прусский посланник, – и вынyждeн некоторым образом подчиниться им, или же он настолько слаб, чтобы энергично следовать своей воле». Агентесса Бонапарта, мадемуазель Боней, так описала коронацию Александра: «Молодой император шел предшествуемый убийцам своего деда, сопровождаемый убийцами своего отца и окруженный своими собственными убийцами».

ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ МУЗИЦИРОВАНИЕ

Однако тот, кто писал о слабоволии Александра Павловича, конечно же, не разгадал главного секрета Северного сфинкса, умевшего казаться тем, кем нужно было быть в данную минуту. Через месяц после переворота вожди заговора перегрызлись между собой за право играть первую скрипку при новом монархе. Но Александр, oбожавший музыку, первую скрипку предпочитал всегда играть сам. Всего полгода понадобилось ему, чтобы разослать главных заговорщиков по их деревням. Там они могли играть на любых инструментах. Платон Зубов предпочитал флейту... Перед отъездом в деревню «на музицирование» убийца Павла грузинский князь Владимир Яшвиль, не выносивший в деревенском уединении даже звука колокольчика (он напоминал фельдъегеря), отослал письмо Александру.

«Государь, с той минуты, когда несчастный безумец, Ваш отец, вступил на престол, я решился пожертвовать собой, если нужно будет, для блага России, которая со времени кончины Петра Великого была игралищем временщиков и, наконец, жертвой безумца… Петр Великий нес со славою бремя самодержавия… но гении редки, и в настоящую минуту осталось одно средство – убийство, мы за него взялись. Бог правды знает, что наши руки обагрились кровью не из корысти, пусть жертва будет не бесполезна. Поймите Ваше великое призвание, будьте на престоле, если возможно, честным человеком и русским гражданином. Поймите, что для отчаяния есть всегда средства…» Но быть в России даже простым гражданином невозможно и по сей день.

Быть же российским гражданином, сидя на троне, задача и вовсе неразрешимая... Когда Екатерина II спросила своего внука, как он будет управлять страной, если окажется на престоле, маленький Александр ответил, что станет следовать «премудрым ее правилам» и «во всем подражать примерам государыни». Чуть позже он, по словам Екатерины, «воплощенное чистосердечие», заявил Чарторыйскому, что «не разделяет принципов своей бабки и ненавидит их». Воцарившись, Александр дал публичное обещание следовать законам и сердцу Екатерины II, а потом, на тайном собрании своих молодых друзей в Каменноостровском дворце, признался, что сделал это не по своей воле, так как эти законы были ему глубоко неприятны. Когда же он не лукавил? Попробуем разобраться. Что значило управлять «по законам Екатерины II»?

КАЖДОМУ СВОЙ КРЕСТ

Подсчитано, что за время царствования бабушки-императрицы расходы государства на 200 миллионов рублей превысили доходы. Недостаток был восполнен выпуском бумажных денег и иностранными займами. Вначале напечатали 50 миллионов ассигнациями и поклялись, что больше бумажек выпускать не будут, потом еще 50, потом еще 50… Затем банкноты объявили государственным долгом. Это случилось впервые в истории России и стало важнейшим итогом царствования Екатерины II. Примерно половина этой огромной суммы ушла на решение внешнеполитических задач. Здесь Екатерине удалось добиться наибольшего успеха. Но в конце царствования оказалось, что у государства не хватает средств, чтобы справляться с поставленными задачами.

Почему же? Потому, что Екатерина законодательно оформила такую систему социальных, политических и экономических отношений, которая была построена на принципе исключительности дворянских привилегий. Другими словами, Екатерина предоставила дворянству такие права, которые не давали возможности государству успешно справляться со своими проблемами. Но почему императрица отдала дворянам все самые лакомые куски? Как могла эта прозорливая и просвещенная женщина поступить столь близоруко? Но близорукой эту политику можно назвать, если смотреть на нее с точки зрения абстрактных интересов государства. С точки же зрения конкретных интересов самой императрицы, такая политика, заведшая государство, в конце концов, в тупик, абсурдной не кажется.

Екатерина боялась ссориться с дворянством – судьба ее собственного супруга была слишком поучительной. Вместо того, чтобы усилить налоговое бремя на дворян, Екатерина начала спаивать народ, активно эксплуатируя винную регалию. При Петре I доля винного дохода в бюджете составляла 9,9 %, при воцарении Екатерины – 14,3 %, в год ее смерти – 30,1 %. Для полноты картины следовало бы положить у постамента известного памятника Екатерине, вокруг которой согбенно теснятся блистательные вельможи, фигуру в стельку пьяного крестьянина. Мать оставила Павлу систему, которая не могла работать без сбоев. Сын решил произвести ее радикальную перестройку, суть которой очень точно определил декабрист Михаил Лунин: «Тело народа худеет, паразиты волнуются».

Павел был вынужден перестроить систему так, чтобы она могла работать без сбоев, а для этого у дворянства требовалось отобрать часть того, что оно получило от Екатерины. Но дворянство предпочло расстаться не с привилегиями, а с перестроечным императором. В Гатчине и в Павловске стоит памятник Павлу I. В руках у него не скипетр, а трость – в то время необходимый атрибут военного человека. Трость эта подобна палке Петра I, бившего ею всех провинившихся. Позже современники утверждали, что во время последней борьбы с заговорщиками в спальне Михайловского замка язык Павла высунулся настолько, что, когда труп остыл, не было никакой возможности вновь вложить его в рот. Решили отрезать его, иначе рот не закрывался. Есть сведения о том, что в свалке Павел схватился рукой за шпагу одного из убийц и потерял палец. Поэтому, когда выставляли тело народу, отсутствие пальца скрыли, надев перчатки.

Утверждали, что заговорщики, опасаясь того, чтобы Павел вдруг не ожил, вскрыли вены и выпустили из них всю кровь. Выходит, Павел был похоронен без языка, без пальца и даже без крови. Не знаю, так ли это на самом деле, но, когда Александр впервые увидел тело отца, которое врачи и художники уже успели подвергнуть «косметическому ремонту», новоиспеченный царь лишился чувств и упал, как сноп. Да, Павел в отличие от Екатерины, терпеть не мог нюхать табак. Есть какая-то зловещая ирония в том, что орудием убийства стала табакерка. На колонне Монферана Александр I не со скипетром, не с тростью, а с крестом. Это скульптурное изображение символизирует сознательный выбор, который сделал этот юноша. Он понес свой крест... Чего же хотел Александр? Итак, Екатерина законодательно оформила систему, которая не работала. Павел хотел перестроить ее, но не смог. Александр пришел к мысли, что систему надо ликвидировать вовсе, но очень не хотел при этом угодить под табакерку, остаться без крови, пальцев и языка. Александр победил Наполеона, во главе своих войск торжественно въехал в Париж.

Он достиг того, чего не удавалось сделать ни одному русскому монарху ни до, ни после него. Победить корсиканское чудовище оказалось легче, чем одержать победу над русским, которое, как известно, «обло, огромно, озорно, стозевно и лайяй»... Еще юношей Александр решил, что бесчеловечные проявления крепостничества – зло, которое должно быть искоренено как позор России и как сила, мешающая стране развиваться. Однако, отвергая законы Екатерины II, Александр считал необходимым царствовать «по ее сердцу». Он хотел избежать решительных и крутых мер, стремился прийти к намеченной цели путем медленных и осторожных шагов. Юноша полагал, что стоит только правительству подать пример освобождения крестьян, как сразу же «окажутся в российских дворянах великодушные примеры непринужденного сему подражания. Стыд, сие великое орудие везде, где честь существует, поможет весьма для наклонения многих к тому же.

И так мало-помалу Россия сбросит с себя постыдное рубище неволи». Стыд, конечно же, «великое орудие». Но лишь там, где честь действительно существует. Увы, в России во все времена самым великим орудием был не стыд, а бесстыдство. Екатерина ведь тоже поначалу имела такие же иллюзии, как и ее внук, но очень быстро от них избавилась. На одной странице радищевского «Путешествия» она написала: «Уговаривает помещиков освободить своих крестьян, да никто не послушает». Но это написала рука шестидесятилетней женщины. Александр не дожил до таких лет, но и гораздо раньше он убедился в том, что у «благородного» русского дворянства хуже всего было именно с честью и благородством. Каковы бы ни были взгляды самого монарха, окончательное решение вопроса в ту пору оставалось за дворянством, а его позиция во многом определялась настроением тех, за счет кого оно жило: крепостных крестьян. Пока «народ безмолвствовал», привилегированное сословие нагло и настойчиво требовало не только укрепления, но расширения своих и без того уже совершенно исключительных рабовладельческих прав.

О каких-либо даже самых незначительных уступках русские помещики и слушать не желали! Если же речь шла о том, чтобы раскрыть хотя бы кошельки и поделиться с облагодетельствовавшим дворян государством, то в благородной среде поднимался неописуемый вой. Дворяне Александровской эпохи сделали все, чтобы помешать царю провести в жизнь меры, которые, как им казалось, могли подорвать их материальное благополучие.Царь в нерешительности отступал, не желая ставить под удар свою власть и жизнь. Но что же это тогда была за жизнь? Крах просветительских иллюзий, тяжелый внутренний разлад и болезненный душевный надлом. Александр I не решил проблем, он выжидал. Но время не могло ждать. Неспособность правительства вывести страну из тупика привело к 14 декабря, а оно, в свою очередь, обернулось для России катастрофой. Лунин как-то хорошо сказал: «История должна служить не только для любопытсва или умозаключений, но путеводить нас в высокой области политики». Бернард Шоу, напротив, иронично заметил: «Уроки истории заключаются в том, что люди не извлекают из них никаких уроков».

Место где был ресторан Демута

Карта сайта | Версия для печати | © 2008 - 2017 Секретные материалы 20 века | Работает на mojoPortal | HTML 5 | CSS