ПРОФЕССИЯ – ИНОСТРАНЕЦ

Статистика

  • Записей (415)
  • Комментариев (56)
16.11.2011

Мы живем в такое время, когда на нашей планете (во всяком случае, на большей ее части) быть иностранцем – абсолютно нормальное состояние. Ничуть не более странное, чем быть,

например, высоким, толстяком или левшой. Никто не поднимает удивленно брови при виде француза в Берлине, зимбабвийца в Лондоне, русского в Париже или китайца в Нью-Йорке.

 

 

Желание очень многих людей жить в стране иной, чем их родина, опровергает долго бытовавшее в политике и философии мнение, что человеку лучше всего дома – «где родился, там и пригодился». Философы, действительно, редко преуспевали вне родных границ: Декарт, например, уехал в Швецию и умер от простуды. Но это еще не повод распространять консерватизм философов на все человечество. Ошибка философов состояла в том, что человек как общественное животное обязан принадлежать к определенной группе. Прусский философ XVIII века Гердер, отец современной концепции национализма, утверждал, что человек может процветать лишь среди своего народа, общего с ним по языку и культуре. «Каждая национальность может быть счастлива только внутри себя самой», – заключил Гердер.

Даже современный образцоволиберальный философ Исайя Берлин соблазнился этой идеей. «Каждый имеет право жить в обществе, где ему не нужно постоянно заботиться о том, нравится ли он другим – это искажает его психику и вынуждает быть в известной степени неискренним», – говорил Берлин в 1992 году, незадолго до смерти, объясняя свою поддержку

сионизма.

Да, без сомнения, многие люди чувствуют себя более свободно в своем доме и в своей стране. Но что тогда сказать о других, которые считают свой дом пленом, а чужбину – освобождением?

Осуществить выбор между родиной и эмиграцией становится с каждым годом все легче и все трудней. Легче оттого, что глобализация промышленности и образования стирает национальные границы. А трудней оттого, что в этом глобализированном мире остается все меньше мест, куда можно уехать и почувствовать себя абсолютным иностранцем. Долгое время казалось истиной, что в Америке невозможно стать чужеземцем, потому что там иностранцы все. Того же парадоксального состояния достигли более или менее все европейские столицы – в особенности Брюссель, самопровозглашенный центр Европы, где десятилетия экономической миграции еще усилены притоком бюрократии Евросоюза. Причем враждебность между франко- и германоговорящими бельгийцами делает их чужаками друг для друга в их собственной стране.

Чтобы полностью уяснить, что значит быть иностранцем, вам надо поехать в Африку, или на Средний Восток, или в некоторые страны Азии. В Южной Корее пару лет назад 42% населения никогда – сознательно – не разговаривали с иностранцем. Число иностранцев, про-

живающих в стране, за последние семь лет удвоилось до 2% населения.

Самое исчерпывающее ощущение своей иностранности – полную ошеломленность, но без неприятия – получаешь от времени, проведенного в Японии. Иностранцам Япония представляется чем-то вроде страны-Диснейленда, где каждый играет четко определенную роль. В том числе иностранец, чья задача – быть иностранцем. Все здесь работает на то, чтобы облегчить вам исполнение этой роли, в том числе непреодолимый языковой барьер. Японец верит, что его язык настолько труден, что попытки иностранца говорить на нем воспринимаются как нахальство. В Японии иностранец ограничен в деятельности до функции объекта почитания, изучения и, при случае, потребления. Религия и мораль кажутся безмятежно далекими от христианских, исламских или иудаистских норм. Беспокойство, что Япония может «озападниться», уравновешивается растущим влиянием Китая. Когда-то, в

древности или Средневековье, чтобы считаться настоящим иностранцем, вы должны были искать жизни среди народа с другой религией или цветом кожи.

Эти племена находились невероятно далеко, они могли вас даже убить, если вы до них добирались; и если вы заходили слишком далеко, то могли даже свалиться за край земного диска.

На заре эры путешествий Платон, описывая воображаемый свод законов утопического общества, которое он называл Магнезией, разделял иностранцев на две главные категории.

«Постоянным чужеземцам» разрешалось жить на их территории до 20 лет и делать работу, презираемую магнезианцами – например, заниматься мелкой торговлей. «Временными посетителями» были чужеземные послы, купцы, туристы и философы. Последняя категория включала и ученых, у всех был статус «путешественников», что обязывало хозяев к гостеприимству.

В XVII веке, когда Европа приняла политическую систему, основанную на существовании национальных государств, каждое со своими границами, суверенитетами и гражданством, быть иностранцем стало гораздо проще – достаточно было с бумагами путешественника просто посетить соседнюю страну. С развитием механического транспорта это стало вполне обычным делом.

К началу ХХ века подобным образом был устроен почти весь мир. Наступил золотой век «благородных странствий». Богачи, артисты, заскучавшие искатели приключений ринулись за границу.

За ними поспешили широкие массы – пароходы и железные дороги сделали путешествия дешевле и легче. В другой стране можно было легко избежать «сортировки» по происхождению, образованию, политической принадлежности или акценту. Вы могли заново выдумать себя, хотя бы только в собственном воображении. Вы были больше не связаны светскими условностями тех мест, где вы поселились. Не нужно было голосовать за правительство – его проблемы не были вашими. Вы были свободны от обязанностей – моралисту это могло показаться недостойным взрослого человека, зато какое это было облегчение!

В особенности изгнание, реальное или воображаемое, оказалось на руку писателям. Тревога, потеря ориентации, растерянность, меланхолия, одиночество стали излюбленной темой литературы. Писатель, живущий «за морем», мог выйти за принятые в родной стране культурные и житейские рамки. Он больше не был английским, или ирландским, или русским автором, он был просто Джеймсом Джойсом, Кристофером Ишервудом, Владимиром Набоковым, Сэмюэлем Беккетом, Иосифом Бродским.

Многие хотят быть «писателями мира», и мир вознаграждает эти надежды. Из последних десяти нобелевских лауреатов по литературе пятеро были эмигрантами.

Один из первых нобелевских лауреатов, Хемингуэй, установил великие правила для писателя-иностранца, когда был частью сообщества экспатриатов 20-х годов в Париже: жить в Сен-Жермен-де-Пре, работать в кафе, встречаться с людьми искусства – и много пить.

Не всякий может быть Хемингуэем. Сегодня в иностранцах ходят бедные студенты, заработавшиеся менеджеры, уставшие друг от друга супруги. Жизнь в статусе иностранца все же стимулирует, заставляя ум действовать, не утомляясь при этом. Не зря социологи называют ее «бегством от скуки и банальности повседневности». Обычное переживается интенсивнее, это похоже на ощущения ребенка – новизна, удивление, волнение, легкость и полное отсутствие обязанностей. Нарциссизм – можно вообразить, что враги и друзья на родине без тебя не могут. Чувство вины – жизнь за границей как бы акт нелояльности по

отношению к родной стране. Столетие назад для английского джентльмена было неприемлемо желать жить где-то, кроме Англии. Хотя Киплинг писал еще тогда: «Что могут они знать об Англии, те, что знают только Англию?» Сегодня можно сказать, что чем больше вы знаете о других странах, тем более ваши личные ценности приближаются к общечеловеческим. Любознательный иностранец становится на время антропологом-любителем, дивясь общественным ритуалам свой новой

родины. Дьердь Микеш, венгр, живущий в Англии, даже написал в 1946 году книгу «Как быть иностранцем». С его точки зрения, большинство социальных кодов любой страны произвольны и абсурдны, и если оказаться вне их, жизнь становится бесконечной комедией. К счастью, англичане с их давней культурой самоиронии не обиделись на Микеша, а пришли в восторг, почувствовав скрытое за его насмешками теплое чувство.

Теперь все не так. Иностранцы жалуются больше, чем следует, и местным жителям это не нравится. В конце концов, иностранец – человек, которому его собственная страна не нравится настолько, что он находит невозможным в ней оставаться. Поэтому он допускает некое логическое противоречие, жалуясь на страну, где поселился. Но ведь он здесь находится по собственному выбору. Почему бы ему не вернуться домой?

А он думает о себе как об изгнаннике – если не в судебном, то в духовном смысле. Он даже завидует слегка настоящему изгнанию. Ведь жизнь за границей – это приключение. Насколько сильней было бы чувство своей «иностранности», если бы не было возможности вернуться!

Но для настоящего изгнанника это не приключение, а испытание. Еще римский поэт Овидий, сосланный в глухой угол империи, жаловался, что изгнание разъедает его, «как брошенное железо разъедает мерзкая ржавчина, как забытая в чулане книга становится пищей для червя». Но и с добровольными изгнанниками происходит нечто подобное: родина, которую они оставили, меняется. Культура, политика, даже их собственные друзья становятся другими, забывают их или умирают. И даже посещая «дом», эти люди чувствуют себя чужаками.

Тем не менее, по данным исследовательской компании Гэллап, 700 миллионов взрослых землян, 16% населения планеты, готовы сменить страну, и вовсе не из стремления к экзотике, а в мечте о лучшей жизни. 210 миллионов желали бы уехать в страны Европы, 165 миллионов – в Америку, 45 миллионов хотят в Канаду и 10 миллионов – в Сингапур. Наименее склонны к перемене мест жители стран Азии – всего 10% хотели бы сменить страну – меньше, чем в богатой Европе или Америке.

Если бы книгу «Как быть иностранцем» писали сегодня, имея намерение создать серьезное пособие с инструкциями для использования во всем мире, она должна была бы состоять всего из трех правил: платите налоги, говорите немного по-английски и будьте вежливы со страной, в которой живете. Избегайте даже пустячной критики. Вы же не на- чинаете переставлять мебель,  войдя в чужой дом…

Галина Мазанова, по материалам The Economist

Карта сайта | Версия для печати | © 2008 - 2017 Секретные материалы 20 века | Работает на mojoPortal | HTML 5 | CSS